logo Книжные новинки и не только

«Реваншист» Анатолий Дроздов читать онлайн - страница 3

Knizhnik.org Анатолий Дроздов Реваншист читать онлайн - страница 3

Если вам понравилась книга, вы можете купить ее электронную версию на litres.ru

Осталось узнать, как получил травму. В той жизни у меня ничего подобного не было. Как-то уронил на ногу плиту от штампа. Перелом пальца, лечился амбулаторно. А вот чтоб прилетело в голову… Гадом буду — «херувим» постарался. Ладно, врач разберется.

Он появился после завтрака. Лет сорока, с залысинами на высоком лбу, в белом халате и со стетоскопом на шее. С порога направился ко мне и сразу присел на стул у койки.

— Как чувствуете себя, больной?

— Замечательно, — ответил я.

— Говорили, что вставали.

— Ходил в туалет.

— Надо было позвать сестру.

— Зачем?

— У вас травма головы. Привезли без сознания. Скорей всего сотрясение.

— Был бы мозг, было бы сотрясение.

Врач, видимо, этой шутки не знал, поскольку хохотнул.

— Хорошо, что вы шутите. Но… — он покачал головой. — Голова болит?

— Нет.

— Что, совсем?

— Чему там болеть? Сплошная кость.

Миша за спиной доктора заржал.

— Но-но! — врач погрозил мне. — Головокружение, тошнота?

— Ничего нет. Честное слово!

— Странно.

Врач достал из кармана молоточек.

— Сядьте и смотрите сюда!

Я подчинился. Он поводил молоточком перед моим лицом, затем простукал им руки и ноги. Поднялся со стула.

— Встаньте! Закройте глаза и вытяните руки вперед. Растопырьте пальцы. Так… Не открывая глаза, указательным пальцем правой руки коснитесь кончика носа. Теперь левой…

— Удивительно, — сказал он, когда я сел. — Все в норме. Если не считать трех швов на лбу. У вас, правда, нет тошноты?

— Честное комсомольское! — заверил я.

— И что с вами делать?

— Выписать! — предложил я.

— Не пойдет, — покачал он головой. — Травмы головы коварны. Надо понаблюдать. Так что полежите. И постарайтесь не вставать. Закружится голова, упадете, ударитесь головой. Она у вас крепкая, но лучше не усугублять. А вот посещения я вам разрешу. Уже звонили…

Глава 2

Посетитель нарисовался ближе к ужину. К тому времени я успел отобедать (молочный суп, макароны с куском рыбы, компот) и обдумать свое нынешнее положение. Днем все виделось не так грустно, как ночью. Да, попал. Ну, так в свое тело, а не в какого-нибудь неизвестного индивидуума. Так что никаких проблем с совмещением психоматриц. Я это, я! И тело, и биография, и воспоминания — все мое. Что-то подзабылось, конечно, но это ерунда. На память я никогда не жаловался — вспомним. Почему «херувим» выбрал именно этот период моей жизни, я догадывался. 1975 год стал поворотным в моей судьбе, точкой бифуркации, если говорить по-научному. Я бросил заочное отделение политехнического института и поступил в Литературный — тоже на заочное. Вернее, еще не поступил, это случится в будущем году. Направление было выбрано правильное. А потом я свернул… Поправим.

Итак, план действий. В политику мы не лезем — глупо. Сжуют и не поморщатся. Но кое-что попытаемся. Чернобыльская АЭС… В моем времени эта катастрофа положило начало крушению СССР. А потом… Заболевшие раком дети, переселенные деревни, загрязненные территории… Тридцать лет небогатая Беларусь отрывая последний кусок, минимизировала последствия аварии. Вбуханы миллиарды долларов. Если направить их на другие цели, страна легче переживет распад СССР. И националисты обломятся. В той жизни они прорвались в парламент, спекулируя на Чернобыльской теме. Правда, потом Батька их разогнал. Но в этой реальности может пойти по-другому, и моя Беларусь станет задворками Европы. Как та же Болгария.

Чтобы ко мне прислушались, нужен статус. Но не журналиста. Здесь они в авторитете, и даже становятся лауреатами Ленинской премии. Но… Аграновских мне не потеснить — уровень не тот. А с меньшим статусом к власть предержащим нечего и соваться. Зря потрачу время. В той жизни я кинулся в журналистику, потому что не верил в себя. Боялся, что в литературе потеряю время. В принципе, был прав. Тогда я ничего умел. А вот сейчас… Талант, как известно, не пропьешь. И пусть писатель из меня слабенький, не Лев Толстой и не Гоголь, чего уж там, но слова в строчки я складывать умею. В той жизни критики хвалили мой стиль. Были и тиражи, и восторженные отзывы читателей. Значит, смогу.

В литературе, как и в журналистике, очень важно оказаться в нужном месте в нужное время. Здесь у меня колоссальное преимущество. Я знаю, что нужно читателю. Так что — в путь! Все остальное — побоку, даже Литературный институт. Нет, вуз, классный. В том времени он превратил провинциального паренька в отменного специалиста, затмевавшего своими знаниями не сподобившихся в нем учиться коллег. Но зубрить по второму кругу? Нафиг, нафиг! Для писателя диплом не обязателен. Успех Шолохова с его четырьмя классами гимназии и Пикуля, отчисленного из военного училища «за нехваткой знаний», тому пример. Шолохов — живой классик, а книгами Валентина Саввича сейчас зачитывается страна. Его романы издаются миллионными тиражами, и расходятся они влет. Решено!

Где будем пробиваться в литературу? Минск отпадает. Я неважно знаю белорусский язык, а здесь он в тренде. Из трех толстых литературных журналов два выходят на белорусском языке. Третий — «Неман» — публикует переведенные на русский «творы», напечатанные в первых двух. Можно, конечно, подтянуть «мову», но это притормозит путь к признанию. Пока напечатают на белорусском, затем переведут на русский… «Перевести», конечно, могу и сам, Василь Быков так делает, но время, время! У меня его и без того в обрез. До Чернобыльской катастрофы меньше одиннадцати лет. Отнести рукопись в издательство, минуя журнал? Они там лежат годами. К тому же книга, изданная без публикации в журнале — могила неизвестного писателя. Здесь пока так. Так что — в Москву, в Москву!

Я пребывал в размышлениях, когда отворилась дверь. В палату шагнул мужчина лет пятидесяти — высокий, худой и со смуглым лица. Надо же! Сам товарищ Мамай пожаловал. И не надо лыбиться: в Беларуси татары живут со времен Витовта. Не один век охраняли западные рубежи Княжества Литовского. В Грюнвальдской битве уконтрапупили великого магистра. С веками татары потеряли язык, но сохранили веру. Их священные книги написаны на старобелорусском языке. По ним, к слову, восстанавливали древнее звучание «мовы».

Мамай встал на пороге и зашарил взглядом. Увидев меня, заулыбался и направился к койке. Блин! Забыл, как его зовут. Столько лет прошло. Неудобно. Хотя… За глаза мастера дразнили «Буденный». Спрашивается, из-за чего? Усы? Лицо у Мамая гладко выбрито. Значит, имя-отчество…

— Здравствуйте, Семен Михайлович!

— Привет, Сергей!

Мамай опустился на стул, поставив у тумбочки холщовый мешок. Не пустой, между прочим, пришел. Передачка прибыла. Сам мастер принес! Горжусь…

— Как ты?

— Нормально, Семен Михайлович! Скоро выпишут. А у вас?

— Ну… — он сморщился.

— Дело шьют?

— Нарушение правил техники безопасности, приведшее к травме работника, — процитировал он. — В мою смену, значит, я виноват. Выговор — это в лучшем случае.

Печаль. За производственные травмы в СССР спрашивают строго. Жаль Михайловича — хороший человек. А выговор — это лишение квартальной премии. И о тринадцатой зарплате можно забыть.

— Что там произошло? Не помню, — я тронул рукой забинтованную голову.

— Ты затачивал штамп на шлифовальном станке. Перед этим менял пуансон. Коснулся его кругом, отлетел кусок… Хлопцы видят: упал. Подбежали, а ты без сознания и голова в крови…

— А где тут нарушение?

— Ну… — он задумался. — Ты же его боковой стороной круга резал.

Разумеется, боковой. Так удобнее и быстрей. Все так делают. Но правилами запрещено.

— Кто это видел?

— Никто. Но на осколке остался след от круга, так что сразу поймут.

— Осколок нашли?

— Не искали. Не до того было.

— Вот и хорошо. Комиссии скажете: уборщица замела. А мусор вывезли.

— Все равно не поверят, — вздохнул он. — При шлифовке сверху, осколок ударяет в щиток.

— Не факт. Излом пуансона видели? Ровный?

— Наискосок, — мастер заинтересовался.

— Вот! — сказал я. — В пуансоне могла быть микротрещина. Или перекалили. Надо выпрессовать остаток и отдать в лабораторию. Пусть проверят. В том штампе пуансоны часто выкрашивались, значит, перекалены. А теперь смотрим. Я впрессовываю в штамп новый пунсон. Ставлю его на плиту шлифовального станка. Подвожу круг. Бац — отлетает кусок и летит в щиток. Но не прямо, на наискосок. Из-за этого рикошет мне в голову. На щитке вмятина есть?

— Нет.

— Плохо искали. Должна быть.

Я подмигнул.

— Сережа! — Мамай протянул мне сухую ладонь. — Сделаем. Спасибо!

— Не за что, — я ответил на рукопожатие. — Так и напишите в объяснительной: обстоятельство непреодолимой силы.

— Как, как? — заинтересовался он.

Я повторил.

— Запомню. Я тут кое-что принес, — Мамай придвинул к кровати сумку. — Может, еще чего?

— Одежду. Она в шкафчике в раздевалке. Номер шкафчика — восемьдесят два. Не идти же домой в робе.

— Прямо счас и сбегаю! — кивнул он. — Тут рядом.

Ну, да, до тракторного завода — рукой подать. Можно даже пешком — одна остановка. Шестая больница Минска.

— Сергей! — прицепился ко мне Миша, когда Мамай ушел. — Что такое пуансон? И штамп?