VIII
Аббат Фори рассказывал детям Священную историю внушительным голосом, напоминавшим Денизе звуки органа. Проповеди аббата Фори пользовались в Пон-дель-Эр громкой славой. Госпожа Ромийи, считавшаяся в городе большим авторитетом в духовных делах по той причине, что ее дядя служил в благотворительном обществе при Парижском архиепископстве, говорила, что, не будь аббат Фори хромым, он стал бы епископом. Дениза любила слушать рассказы аббата о неопалимой купине и о жертвоприношении Авраама. Вечерами, лежа в кроватке, она представляла себе, как мать приносит ее в жертву. Позднее ей особенно нравился рассказ о дочери Иевфая, которая просила убить ее, чтобы исполнился обет, данный ее отцом.
Теперь, вместо того чтобы играть с лоскутами, она в свободную минуту открывала жития святых — подарок бабушки д’Оккенвиль. Мученичества и страшили ее, и влекли к себе; она испытывала странное наслаждение, читая и перечитывая описание мук, которым подвергались праведники. Она знала, что святого Винцента палачи привязали к дыбе и с помощью канатов растягивали ему руки и ноги, а потом тело его терзали железными крючьями и посыпали солью раны, чтобы растравить их. Особенно привлекали ее казни мучеников. Ей нравились рассказы о девственницах, которые умерли, чтобы сохранить свою чистоту, как, например, святая Евлалия, которую исполосовали стальными ткацкими гребнями, потом палили пылающими факелами, а она оставалась все такою же непоколебимой, — или как святая Агнеса, которая из стыдливости прикрылась своими волосами даже в тот миг, когда ей наносили смертельный удар. Лежа на ковре в гостиной, Дениза держала перед собою толстую книгу и рассматривала картинку, где были изображены кающиеся грешницы во главе со святой Марией Магдалиной, которые попирали ногами знаки своего легкомыслия (ожерелья, ларцы с драгоценностями, сосуды с благовонными маслами); госпоже Эрпен и в голову не приходило, что Дениза в это время молится о том, чтобы и ее мать раскаялась и стала святой.
Однажды аббат Фори долго рассказывал детям о Пресвятой Деве.
— Она Девственница, — говорил он, — но она в то же время и Мать… Вы должны чтить свою мать, должны думать о ней с благоговением и гордостью, ибо мать — воплощение всех семейных добродетелей…
Стоя на коленях перед алтарем, Дениза попробовала думать о маме так, как учил аббат Фори, — с благоговением и гордостью. При выходе из храма Денизу встретила Эжени, и девочка сказала:
— Я хотела бы увидеть маму, как только приду домой.
— Попадешь в самый раз! — насмешливо ответила Эжени.
Дениза осеклась. Было шесть часов. На башне училища Боссюэ куранты играли «Венецианский карнавал». Они так долго молчали между первой и второй вариацией, что уже думалось: будет ли продолжение? Дома мадемуазель Пероля (молодая швейцарка, сменившая няню) велела Денизе не шуметь, потому что мама больна. В семь часов Дениза пообедала вдвоем с отцом; он казался очень расстроенным и почти не обращал на нее внимания. После обеда она спросила:
— Можно мне пожелать маме спокойной ночи?
— Зайди на цыпочках, — ответил отец, — но, если она устала, долго не сиди.
Дениза вошла, в комнате пахло мятными каплями и одеколоном; мама лежала на боку; при виде дочери она повернулась к ней, глаза у нее были заплаканы.
— Это ты? — сказала она довольно ласково. — Кто тебя прислал? Что тебе?
— Может быть, я могу что-нибудь сделать для вас, мама?
— Нет. Впрочем, вот… Подойди и положи мне руку на лоб. Очень болит голова.
Дениза приблизилась к кровати и приложила руку к горячему лбу матери. Немного погодя она предложила:
— Мама, хотите, я вам почитаю?
— Нет, — ответила госпожа Эрпен, — помолчи… Не утомляй меня.
Минуту спустя она отстранила ручку дочери.
— Тебе жарко, ступай, — сказала она. — Скажи, чтобы меня не беспокоили.
Дениза спустилась вниз, в кухню. Там она застала Эжени, Викторину и ее мужа, Леопольда Куртегеза, работавшего ткачом у Кенэ. Эрпены не держали мужской прислуги, но муж Викторины колол у них дрова и ведал отоплением. Это был мужчина с густыми усами; ему всегда было жарко, и он сидел за кухонным столом в расстегнутой рубашке, с голой волосатой грудью. В глазах Денизы он являлся олицетворением силы, такими, вероятно, были палачи, терзавшие святую Аполлину.
— Ах, ты тут, — сказала Эжени. — А я думала, ты у барыни.
— Мама захворала, — ответила Дениза. — Она велела сказать, чтобы ее не беспокоили.
— Ей бы очень хотелось, чтобы ее побеспокоили, да только не мы с тобой, — заметила Эжени.
— А доктор был? — нерешительно спросила Дениза.
— Вот в том-то и дело, что не был, — ответила Эжени, подмигнув.
— Перестань! — прервала ее с упреком Викторина. — И озорница же ты! Пожалела бы девочку! А ты ступай-ка спать, — сказала она Денизе.
— Нет, позволь мне тут побыть, — попросила девочка.
Викторина прижала ее к мягкой, теплой массе, колыхавшейся под синей кофтой.
— Что ж, побудь, — сказала она. — Уж Викторина-то твоя всегда при тебе останется.
Она дала ей каштанов, которые только что нажарила для мужа. Немного погодя он запел. Он знал песенку, которая очень нравилась Денизе.
Не плачь, моя Сюзетта,
Беда не велика…
Пройдет тревог пора,
Ты лучше улыбнись
И гнездышком младенца
Уже теперь займись.
Дениза, усевшись за некрашеный кухонный стол, вместе с Викториной и Эжени подхватила припев. Теперь она заливалась смехом. Потом запела Викторина: «Бедный паренек, собирайся во Францию, в дальний путь…» Немного погодя за Денизой явилась мадемуазель Пероля, и Дениза пошла к отцу, чтобы пожелать ему спокойной ночи. Он сидел в гостиной один, с газетой на коленях, и вид у него был очень печальный и подавленный. Он равнодушно поцеловал ее в лоб и снова задумался.
IX
Мадемуазель Пероля не была такой черствой, как няня Карингтон, однако она причиняла Денизе больше страданий, чем та. Молодая, восторженная, благородная, она решительно отстаивала справедливость и добродетель. Она жалела Денизу, старалась ее утешать и тем самым внушала ей тягостное чувство, что она самая несчастная девочка на свете. Она плохо знала детей, забывала о том, что дети понимают или по-своему искажают все, что слышат, и неосторожными разговорами с Эжени открывала перед Денизой много таких подробностей, о которых та и не подозревала, пока при ней находилась няня.
По ее оплошности Дениза узнала, что мамина болезнь вызвана поведением доктора Герена.
— Он завел себе сиделку из больницы, — говорила Эжени. — Мадам стала устраивать ему из-за нее сцены, а он не из тех, кто станет ей потакать.
Госпожа Эрпен все еще не вставала. Господину Эрпену, хоть он был очень занят и находился дома только с двенадцати до двух, приходилось распоряжаться по хозяйству и заниматься детьми. После завтрака он вызывал Викторину в гостиную, проверял счета и выдавал ей деньги.
— Госпожа серьезно больна, Викторина, — говорил он, — пожалуйста, готовьте ей кушанья полегче. Что она любит? Чем бы ей угодить?
Когда Дениза заходила в кухню, она слышала, как Эжени и Куртегез повторяли слова господина Эрпена и смеялись. Ей становилось стыдно, и она нарочно подходила к плите, чтобы не заметили, что она краснеет. Сквозь конфорку плиты сверкали рдеющие уголья — совсем как те, на которых палачи сожгли святую Евлалию.
Однажды вечером Дениза привела к постели госпожи Эрпен Шарлотту. Крошка спросила: «Мамочка, почему вы не позовете доктоля?» — и это вызвало у больной истерику. Так как жена не желала обратиться ни к одному из местных врачей, господин Эрпен по телефону пригласил из Руана профессора Брюнуа и — случай неслыханный — ушел из конторы в десять часов утра, чтобы принять его. Старая госпожа Эрпен приехала со своей дочерью Мартой Пероти, они хотели сразу же узнать, что скажет профессор. В местных гостиных они всячески выгораживали Жермену, но наедине с дочерью госпожа Эрпен сокрушалась.
— Как мне жаль Луи, — говорила она. — Все эти болезни Жермены — одно притворство. Ведь все дело в том, что Герен ее бросил и она рассчитывает разжалобить его, чтобы вернуть. Беднягу Луи она просто водит за нос. Подумать только — он взял ее без гроша, а ведь мог бы рассчитывать тысяч на триста приданого. Вдобавок, другой такой транжирки не найти; смотри — ни у тебя, ни у меня нет такого дома. Соболий палантин… жемчужное ожерелье. И никогда ласкового слова, одни только попреки, требования…
— Луи мог бы развестись, — заметила Марта Пероти.
— С ума сошла! Не было еще случая, чтобы кто-нибудь из Эрпенов развелся.
Крошка Лолотта, игравшая в куклы на ковре, подняла голову и сказала:
— Мадемуазель Эрпен — это я!
— Поди в сад, милочка, посмотри, как там растут цветочки, и выбери какой-нибудь покрасивее для тети Марты.
— Если бы она хоть детей-то любила, — сказала госпожа Пероти.
— Да ведь она, как известно, иногда по три-четыре дня даже не входит в детскую.
— У Луи с самого начала не хватило твердости, — сказала Марта.