Если вам понравилась книга, вы можете купить ее электронную версию на litres.ru

— Привет, Тимка! Как же тебя угораздило-то? — Пожав руку, Вовка устало уселся рядом на травяную кочку. — Пострелял хоть?

— Ага. Вон добыча. — Тимка кивнул на пару довольно больших тушек гусей. — Из-за нее и поверили, что я на озеро вышел. Только я почти все болты твои расстрелял, Вовк… Пару в озере утопил, не рассчитал, а еще три штуки в кусты засандалил, не нашел потом. Вот, четыре всего осталось, с наконечниками из толстых гвоздей.

— Слушай, здорово! А те болты… да ну их. Тем более что большую часть я из тонкой оцинковки наклепал, они все равно дюймовую доску не прошибают — плющит их… Расскажи лучше, как ты смог попасть-то? Я уж не говорю, что сумел подобраться: гусь — все-таки птица осторожная! — вывалил Вовка ворох восклицаний и вопросов. — Подранков не оставил? Куда идти надо?

— Случайно получилось. Одного бил влет, когда целая стая поднялась. Стрелял наугад и попал в крыло, тот упал и в кустах запутался, так что добивать пришлось. А второго я долго ждал — спустился в камыши, схоронился за травяной кочкой, брюхом траву примял, улегся… Ноги, правда, в воде пришлось держать. Полчаса прошло, прежде чем гусь в камышовом просвете показался. Замерз как цуцик, особенно когда доставал его из воды. Хорошо, что там ила немного и достаточно мелко. Но я его метров с пятнадцати достал, Вовк, наповал! Арбалет у тебя хорошо бьет! И ложе выглажено ровно, прицеливаться легко, и стрела точно в цель уходит.

— Не арбалет, а самострел, Тимк. У нас на Руси именно так их называли. А выглаживать я его действительно старался — без этого точности не будет. Вот я еще защелку принес, — потихоньку от взрослых потянул Вовка из кармана тонкую изогнутую пластину. — Смотри, если тут поставить, то она пойдет кругом над орехом и болт прижимать как раз будет… Видишь, как пружинит?

— Эй, молодежь! — донеслось от стоявших около родника мужиков. — Собирайтесь, пойдем смотреть на ваши чудеса! Пока нас никто не видит и на смех поднять не может. И послушайте, кстати, какая тишина стоит… Ни ветерка, листок не шелохнется, даже сороки галдеть перестали.

— Вчерась то же самое было, дядя Слав, — затараторил Тимка, обращаясь к Вовкиному отцу. — Мало того, я даже родника почти не слышал, как будто вымерло все кругом. Меня такая жуть взяла, что я сразу от этих трех дубов рванул вон в ту сторону, еще по дороге на молодое деревце наткнулся, и в нем аж хрустнуло что-то, а себе синяк на лбу поставил, вот…

— Ну точно заговариваться стал малец, — протянул егерь. — Уже и дубов у него три… Видать, головой об это деревце хорошо приложился.

Вовка вдруг услышал приглушенный всхлип и обернулся на Тимку. Тот стоял с бледным лицом и слепо таращился в сторону своего поднятого пальца.

— Эй, Тимофей, ты не обижайся, я же пошутил, не хотел тебя… Эй, эй, малец, ты что? — заволновался Иван.

Тимкин лоб покрылся испариной, глаза начали бегать по поляне, потом закатились, и он рухнул плашмя в траву перед собой.

— Володька, воды от родника, быстро… вон кружка около рюкзака стоит!

Общими усилиями Тимка был приведен в себя, щеки его от похлопываний раскраснелись, а вся рубашка была залита водой.

— На, попей, сынок, что же ты? — суетился Николай. — Ну что такое случилось? Пей, пей же ты…

— Дуба же три…

— Да три, три, конечно, ты помолчи, отдохни, полежи… — Состояние Николая было близко к шоковому. Он впервые увидел, как его сын, самая настоящая оторва с шилом в заднице, упал в обморок.

— Все, все, бать, мне уже нормально. — Тимка повернулся к своему другану — видимо не доверяя взрослым, которые были готовы во всем с ним соглашаться. — Вовк, а что случилось с третьим дубом? Молнией пожгло? А остатки где после пожара? Блин, да не было вроде никакой грозы. А что случилось? Его ведь не спилишь и не вывезешь отсюда.

— Вроде всю жизнь было две штуки, Тимк…

— Да? Ну ладно… ну ладно, будем считать так… — Тимка как-то затравленно огляделся вокруг. — Все, бать, я нормально себя чувствую, это, видимо, от тишины вокруг… Это… как его, воспаленное воображение. — Тимка хотя и не особо хорошо учился, но был довольно начитанным и такими словами бросался на раз. — Пошли на озеро!

— Какое озеро? Без тебя сходят, а мы с тобой сейчас домой двинем. Все, я сказал! — рыкнул на сына Степаныч.

— Без меня вы его не найдете! А я уже действительно нормально себя чувствую… — начал возражать Тимка. Наконец спустя пятнадцать минут уговоров и такого же времени валяния на одеяле (для профилактики, как сказал Николай, и в качестве компромисса, как подумал Тимка) команда вышла в путь. Виновник переполоха сначала пошел впереди, но, как понимал Вовка, направление его движения полностью совпадало с тропинкой, ведшей на болото, и егерь вскоре оттеснил мальчишку назад и стал самостоятельно торить путь. Так они и пробирались вперед около получаса, наблюдая мелькавшую впереди спину Михалыча в брезентовом плаще с двустволкой через плечо. Бурелом неожиданно сменился светлым сосновым подлеском, перемежающимся березовыми рощицами по краям оврагов, что вызвало недоверчивое ворчание у всех мужиков по очереди. Наконец перевалившись через небольшой холм, поросший молодыми кряжистыми дубками, колонна смешалась и буквально скопом вывалилась на озерный простор, что вызвало оторопь и одинокий хриплый возглас Николая:

— Едрена канитель!

Все обозримое пространство на северо-восток занимал вытянутый овал водной глади, заполненный гамом и визгом диких гусей, а также всевозможной пернатой мелочи.

— Как в тундре на Севере! — ахнул Вовка, вспомнив передачи «В мире животных». — Ну, Тимка, ты даешь, какую красотищу нашел!

— Гх-хм… Тимофей! — прокашлялся егерь. — Ты уж, конечно, прости меня за прошлую напраслину, но… гхм… не может этого быть… потому что не может быть никогда… Я же тут полтора месяца назад все излазил, да и наши деревенские, хоть и запрещаю, наверняка бывали… Родники прорезались все вдруг? И рыбы оказалось сразу тьма? И тут же пролетные птицы облюбовали себе это место и плюнули лететь на родину? Ладно… Гадать, что да как, вечером за костром будем, а то стемнеет, пока возимся… Мужики, размещаемся! По такому случаю разрешаю отстрел. Немного — чтобы остальные из деревни слюной не захлебнулись, не набежали сюда и не испортили такую благодать…

Глава 2

Разговор ни о чем

Тимка и Вовка сидели на траве, наплевав на всякие мелочи вроде зеленых, не отстирывающихся пятен на штанах, и, свесив ноги с обрыва, предавались созерцанию закатного светила, падающего в верхушки деревьев на другой стороне озера.

— Слушай, Тимк, — во второй раз завел допрос Вовка после первой неудачной попытки, — и все-таки почему же ты не пришел засветло? Вышел ты рано, на дальнее озеро не заходил. До этой поляны идти три часа, да еще час до озера. Часов в двенадцать прибыл, так?

— Даже раньше: до тайги я на велосипеде доехал и в кустах его схоронил.

— Еще час на гусей, ну полтора, так?

— Два с половиной…

— Угу. Отдохнул, осмотрелся, обсох на солнце — еще час, правильно?

— Ну…

— Тогда в семь-восемь часов при любом раскладе ты должен был быть уже дома. Раскалывайся — что ты тут нашел и чего ты в обморок грохнулся? Ты повыносливей меня будешь все-таки…

— Да так и было! — сорвался на полукрик Тимка. — Полпятого по часам я уже возвратился на поляну, но тут почему-то стемнело, и я дальше не полез! Я еще подумал, что часы сломались, и решил переночевать около родника, — продолжил он чуть тише. — Утром меня там и нашли.

— Часы сломались? Скорее просто увлекся и не заметил, как время ушло…

— Нет, я по своим ощущениям чувствовал, что еще далеко не вечер… А тут вдруг раз — и сразу ночь, звезды.

— Ну… а может, с тобой как с теткой Меланьей случилось? Она, по ее словам, шастала по лесу три дня, но все-таки нашла обратно дорогу, а ее дома встречают, будто она всего часа на три уходила… Ох, и скандал был! Она своего зятя чуть не скалкой начала утюжить, пока соседи не зашли на крик и не рассказали, что сегодня с утра ее видели у колодца с корзинкой. Она и на них взъелась! Мол, вы тут сговорились, хотите меня со свету сжить… Уж когда ей телевизор включили и те же самые новости показали, только тогда и успокоилась… Правда, у тебя время в другую сторону отыграло, но уж очень похоже.

— Не знаю, Вовк, может, и так.

— А что там с третьим дубом-то, чего ты его поминаешь постоянно?

— Да был он, был! — в полный голос закричал Тимка. — Мы же там помост соорудили на ветвях и перила! Ты там еще навернулся вниз и левую руку сломал, тебя на «буханке» в медпункт возили в районный центр! И шрам остался на запястье от этих стержней… как его… Илизарова, вот!

— Где? — задрал рукав рубашки Вовка.

— Ну… вот тут должен быть, — неуверенно закончил Тимка. — Не вру я, Вовк…

— Знаю…

— Эй! Слышен крик, а драки нет, — донеслось от костра. — Давай, ребятня, подваливай, гуси в глине уже пропеклись, сейчас доставать будем.

На скатерке по волшебству появились ложки, вилки, пластиковые тарелки и стаканы, бухнулась фляга с водой, залитая по горлышко у родника, и пара запотевших бутылок водки, охлажденных в прибрежной воде. Иван Михалыч с Тимкиным отцом, разделывающие в сторонке на траве гуся, истекающего умопомрачительным запахом запеченной дичи, тут же одобрительно крякнули:

— Ну, Вячеслав Владимирыч, знаешь, чем порадовать. А то нам как-то не до нее, родимой, было, когда этого сорванца искали.

Тут же разодранная на куски птица разлетелась по тарелкам, и через пару минут, сопровождаемых пластиковым звяканьем стаканов и хрустом перемалываемых челюстями кусков, пошел неторопливый разговор о жизни, ничем не отличающийся от тысяч таких же разговоров на кухнях необъятной страны.

— Вот вы, пацаны, на нас неодобрительно смотрите… Вот ты особенно, Тимофей, — начал, как самый старший, егерь. — Спиваются, мол, отцы ваши в точности как другие мужики в деревне. В чем-то ваша правда, хотя еще пару лет — и вы сами начнете хохолки друг перед другом и девками задирать да горькую потреблять. А уж курить-то втихаря наверняка пробовали не раз уже… Только заметьте, молодежь, что ваши отцы сильно отличаются от других мужиков в деревне. Ума не пропивают, а посмотреть со стороны местных… местной пьяни то есть, так трезвенники трезвенниками. Только по своим да церковным праздникам отмечают. Ну вот еще под такой великий повод, как сегодня. А руки-то у них какие золотые! Вот твой отец, Володька… Во-первых, с образованием. Ветеринар — человек на селе всегда уважаемый. Во-вторых, свое хозяйство — и опять же тут профессия пригодилась. В-третьих, в помощи никому не отказывает, лечит скотину соседям за «спасибо». Другой и плюнуть без денег не согласился бы, а он и в дождь и снег… За это и жинка его поедом ела, а потом, как сверкнуло ей в глаза золотишком, так бросила все и укатила… Э-э-эх…

— Михалыч, хватит при детях-то…

— Извини, Слав, просто свои потуги на этом пути вспоминаю.

— Да ладно тебе, пап, — отозвался Вовка. — А то я не понимаю ничего… У мамы с отчимом только и разговоры про то, кто что купил и что надел. Вот в возраст войду — и к тебе перееду.

— Ну-ну… — грустно улыбнулся Вячеслав.

— Так вот, про что это я… Вот я и говорю, с головой у вас отцы, ребята, — продолжил, улыбнувшись, егерь. — Твой, Тимка, в молодости механизатором был, а как колхоза не стало, новую профессию освоил, теперь в кузне горбатится… Если кому оградку сковать или починить что по хозяйству, то к нему. «Николай, родной наш, помоги, выручи, век не забудем…» Так, Степаныч?

— Да уж кончились кованые оградки-то… едрена Матрена. Навезли польских заготовок — теперь дешевле купить их в магазине да приварить где душа ляжет у заказчика. Ручная ковка никому не нужна. По крайней мере, сюда, в глубинку, за этим уже никто не поедет…

— Говорят еще, что ты ножи теперь взялся изготавливать да узор травить на клинках выучился? Покажешь? — заинтересованно спросил егерь.

— Да что там показывать… Так, пару на заказ сделал. Не скажу, что все премудрости при этом освоил, на любительском пока уровне…

— А травишь-то как?

— Да этим, как его… хлорным железом. Тут ведь не в нем суть. Главное — нарисовать, чтобы рука не дрогнула… Окунаю в парафин клинок, а потом по нему завитки накладываю. Вот это как раз самое муторное.

— Угу, угу… Главное ведь, ребятки, для нашего человека, чтобы у него какая-то цель большая была в жизни. Или дело интересное, или оставить по себе добрую память. А то и просто чего-нибудь достичь, чтобы самому себе доказать. Что-то возвышенное, что ли, не просто кусок какой изо рта у другого отнять… Тогда он жилы из себя рвет, стараясь этого добиться. Вон как страну расширили! Ведь впереди всегда простые поселенцы шли, навстречу опасности, к вольной жизни!

— От плохой жизни они убегали, Михалыч, от крепостничества, от притеснений.

— Не всегда, Слав, не всегда. Вот у меня прадед держал на Кубани табун лошадей, дом богатый был. Когда Столыпин землю раздавал в Сибири, то он все распродал и со всей семьей рванул в те места. Не поверишь… за месяц, пока добирались, все деньги со своей женой пропили да прогуляли, приехали на место голы и босы. Получили земельный надел в тайге, топор да лопату, как говорится, в зубы за казенный счет, и вперед… Так за год он на кедровых орехах так поднялся, что опять скотину и лошадей завел, пятистенок поставил. Зачем все это ему надо было, а? Что-то просит все время русская душа, к чему-то стремится… А если не получает она того, что нужно ей, то через некоторое время человек ломается. Или спивается, или засасывает его трясина стяжательства… Вот поэтому у нас гениев и талантов немерено в стране. А с другой стороны, полно опустившихся людей или такой сволочи, что рука отказывается пристрелить, хочется зубами рвать… Только вот никто понять не может, чего же все-таки наша душа просит, даже мы сами. Поэтому во всем мире и говорят о ее загадке.

— Ну не скажи, Михалыч, — влез в разговор Николай. — Иногда человек такой рождается, что с детства его научить ничему доброму нельзя, все под себя гребет, едрена вошь… Все только я да я, да для себя, какая уж там душа? Встречал я таких, и не так уж и редко.

— Бывает и такое, бывает. Иногда случается на переломах истории, как у нас было. Народ звереет от голодухи, нищеты. Все ходят нервные, злые… так что, может, это и генетически передается. Потом все устаканивается, конечно, но поколение вырастает почти напрочь отмороженным…

— А когда все как в болоте живут, лучше, что ли? Все равно некоторые кропают друг на друга доносы или просто делают ближнему пакость. Приезжал тут один городской франт, рассказывал, как он при переезде мощные колонки к стене поставил и врубил по самое «не могу». Соседям своим решил праздник устроить. Пусть порадуются, мол, самого его все равно на этом месте завтра не будет, и те ему уже ничего не выскажут… — Николай рубанул в воздухе рукой от избытка чувств. — Хотелось мне ему по роже двинуть, да жена покойная… земля ей пухом, не дала — праздник какой-то не хотела портить. А родился-то и жил он в тишине да покое, когда ни о каких переломах истории и подумать никто не мог.

— Да уж, бывают люди на свете, которые, кроме чувства гадливости, ничего не вызывают, — опять согласился Иван. — Это как раз от воспитания зависит, и может, как раз тот случай, когда с его предков вся эта мерзость началась… Ведь воспитывают не только словами, но и примером своим.

— Что там ни говорите, мужики, — начал Вячеслав, — но народ после перестройки в худшую сторону изменился. У нас еще ничего, а в городе что творится… Грызут друг друга почем зря, все думают только о том, как бы обогатиться. А если какие терзания и есть у кого, то вином заливают… Все норовят проехаться за чужой счет. Столица все под себя гребет, скупает все подряд и все соки из людей выжимает. Капитализм, мать вашу… Люди, конечно, отвечают тем же. Пофигизмом к делу на урезание зарплаты, формальным подходом на эту самую соковыжималку. Другими люди стали, равнодушнее…

— Так я и говорю: от воспитания многое зависит и от традиций, — поднял указательный палец вверх Иван. — Если свои традиции все порушили, а ведь порушили же, истребив как класс крестьянство в тридцатые годы, то где другие взять? С Запада тебе только такая помощь придет, как деньги грести лопатой… туда же, на Запад, да как обмишурить близких своих. Еще технологии, чтобы лопата получалась поболее. А без коренных традиций и воспитания нет, и народ мрет как мухи, даже себя не воспроизводит. До войны еще рожали по привычке, в деревенских семьях по восемь-девять детей было, а начиная с конца тридцатых всех погнали в город на заводах работать. А уж после войны Хрущ так прижал деревню, что и сами побежали… А в городе что? Там все думают только о себе, любимом. Детей не рожают… Нищету, мол, плодить не хотят. Обставят квартиры мебелью заграничной, коврами да хрусталем — и нате вам, нищие. Как будто их предки во дворцах жили. Не рожденных еще детей уже убивают своими заплесневелыми мозгами! Так и вымрем все, потому что сердцевины в нас не осталось…

— Прав ты, конечно, Михалыч, — кивнул Николай, опрокидывая стопку. — Только вот оборону перед войной тоже надо было создавать, промышленность поднимать. Не скрутил бы Сталин всех в железный рог, так и вырезал бы в войну фашист весь народ… И насчет тебя у меня закавыка есть. Ты ведь в свои почти сорок лет, уж прости меня, не женился и детей не нажил. А других осуждаешь.

— Твоя правда. Надо было хозяйство поднимать… И технологии всегда нужны, чтобы детей и жен защищать, только вот не надо ради этого искоренять свою суть и ломать народ через коленку. И как поступить перед войной надо было — я тебе тоже не скажу, потому что не знаю. Кто-то говорит, что и сам он хотел напасть на Германию, мировая революция ему покоя не давала. Еще с двадцать первого года, когда наши красноармейцы шли на Варшаву, а им поляки надавали по шее и в концлагерях большинство сгноили. Правда или нет те его думки — теперь не докажешь. Одно скажу: никакое промышленное развитие не может достигаться ценой человеческого горя и огромного количества невинно замученных и убитых. Вот начальников, которые проворовались, надо было отстреливать, вместе с уголовниками… Не теми, которые колоски с поля таскали от голода, а которые грабеж и воровство себе в профессию записали. Вообще всю элиту в стране надо время от времени перетряхивать. Согласился взяться за дело и не справился — снимать и на веки вечные в подсобники, без права занимать какую-нибудь должность. А то хозяевами жизни себя почувствуют от безнаказанности, а не слугами народными… Только вот не надо меня сейчас осуждать, Степаныч, что я так жизнями людскими вольно предлагаю распоряжаться. Одних расстрелять, других на задворки жизни… И вопросов провокационных не надо. Типа, если немного расстрелять, это ничего? И где граница между «много» и «немного». И еще что-то там насчет слезы невинного ребенка… Я, если надо, переступлю не только через слезинку, но только если будет надо! Мне, тебе, детям вот нашим, но не ради каких-то там идеалов!

— Да я что… я ничего, Михалыч, что ты взъелся-то? — опешил Николай.

— Извини, в душе накипело… В лесу, пока бродишь, какие только темы сам с собой не обсуждаешь… А в продолжение разговора вот что скажу. Есть такое выражение: «Не верь, не бойся, не проси». Пусть оно из арестантской жизни, но ведь и для многих других дел подходит. Верить надо только своим, а доверять тем, кто за тобой идет. Не бояться делать то, что д€олжно. За родных-то бояться сам Бог велел. И не просить ни у кого милости жить, как ты хочешь… За это надо драться. А также нечего других упрашивать, чтобы они жили как ты. Не надо всему миру доказывать, что ты первый, единственный и самый передовой, а также учить этот мир жить по-своему! Надо просто делать так, чтобы людям лучше жилось. Не вообще всем людям, а тем, за которых ты в ответе. А другие сами к тебе потянутся. Особенно те, у кого стержень внутри послабее будет. Некоторые ведь — сами с усами, их никаким примером за собой не вытянешь. Вон японцы, к примеру… Уж на что Вторую мировую проиграли, а кто скажет, что они другими внутри стали, несмотря на то что переняли потом все западное? Меняются все, конечно, но зачем менять внутреннюю суть, как мы? Зачем? Порушили страну, отказались от себя, стараемся быть похожими на других. На Европу ту же кичливую, которая в своих колониях геноцид творила, а теперь про всеобщее благо талдычит. А от этих метаний шатаемся под напором со всех сторон без своего нравственного стержня. Как бы не дометаться, вот…