Если вам понравилась книга, вы можете купить ее электронную версию на litres.ru

В переулке, отходящем к Узкой улице, стоял резкий зловонный запах магии и алхимии, то есть, эктоплазмы, селитры, купороса, квасцов и винного спирта. Водосток явно фосфорисцировал, в нем ползали эсфилины, привлеченные отходами перегонки. Невдалеке, под сводчатой галереей, притаился гару, развитое чутьё удержало его от нападения, он вовремя почувствовал ауру Стенолаза и понял, что лучше не пробовать. Через несколько шагов похоже повела себя ламия. Вампирша даже подождала, пока Стенолаз приблизится, и убедившись, что Стенолаз действительно ее видит, поприветствовала его поклоном, завернулась в епанчу и исчезла, серая на фоне серой стены.

Между контрфорсами церкви Святого Духа сидел клудер, постанывая и почесывая брюхо. На масверках, пинаклях и башенках храма шелестели крылья потревоженных воздушных змеев. Сразу за госпиталем Стенолаз заприметил блестящую полоску свежей крови. Ведомый любопытством, вообще-то ему до этого не было никакого дела, он усилил зрение заклинанием, посмотрел сквозь темноту. Склоненная над окровавленным трупом, потревоженная чарами калькабра оскалила двухдюймовые клыки, а волосы поднялись над ее головой, как серебристая корона. Стенолаз пожал плечами, прибавил шагу. Как раньше, так и сейчас, оказывается, было опасно ходить ночью по Вроцлаву.

Он пересек Торговую, вышел на площадку около колодца. И тогда на него напали. Со всех сторон. Одетые так, что были почти невидимыми. Необычайно быстрые. Для людей.

Только молниеносный уклон сберег ему жизнь; он почти в последнее мгновение уловил глазом слабый блеск направленного в него клинка. Он схватил нападающего за полу куртки, крутанул им, толкнул прямо на второго атакующего, прямо на острие меча. Отвернулся, почувствовал, как сталь погладила его по волосам. Отскочил, видел, как меч второго покушавшегося высекает искры из железной решетки. Он схватился за руку с мечом, дернул, лишил нападающего равновесия, повалил на колени, быстрым, одновременным движением обеих рук свернул ему шею.

Напал следующий, нанес удар. Стенолаз избежал острия легким полуоборотом, поймал за локоть и запястье, вырвал меч из поломанной руки. Нападающий завыл. Заслоняясь им, как щитом, Стенолаз ударил следующего атакующего мечом в живот, не ожидая, пока тот упадет, подскочил к другим. Когда все разбежались, он вернулся и резким движением перерезал горло тому, со сломанной рукой.

Лежало трое, еще трое осталось.

Мертвый месяц блеснул из-за тучи, а Стенолаз пошел в атаку.

Они убежали от него за колодец, но это их не спасло. Когда он на них напал, они его не видели. Первый повалился на колени от удара в пах; прежде, чем он успел сильно раскричаться, у него уже была перерезана трахея. Второй бросился на помощь в классической фехтовальной позиции. Стенолаз подпустил его на соответствующее расстояние, парировал выпад и ударил, сильно и уверенно, в лицо между глазом и носом. Ударенный напружинился, задрожал, беспорядочно тряся руками. Потом свалился с острия, мягкий как тряпка.

Остался только один, затаившийся во тьме. Он опередил Стенолаза, пошел в атаку первым. Крича что-то непонятное, поднимая для удара какое-то странное оружие, не то топор, не то дубину. Стенолаз уклонился и коротко резанул. Нападающий упал на колени. А потом на лицо.

Стенолаз посмотрел на меч. Сразу было видно, что это не обычное оружие. И недешевое. Скорее всего, медиоланское, На эфесе было клеймо оружейника, небольшое, трудноразличимое во тьме. Впрочем, Стенолазу и не хотелось различать.

Один из поваленных захрипел, затрясся, зазвенел пряжкой ремня по каменной плите колодца, до которого дополз. Тремя шагами Стенолаз уже был там, рубанул раз, второй, на третий раз медиоланкий эфес со стоном треснул. Он отбросил обломок.

Застонал еще кто-то. Это был тот, который упал последним. Стенолаз приблизился, поднял с земли странное оружие нападающего. Это был крест. Большой, тяжелый, с прямыми плечами. На плечах поблескивало гравирование. Надпись.

...
T
R
I
SIT MIHI CRUX
ADVERSUS DAEMONES
U
M
P
H
U
S [Да будет мне Крест победой против демонов (лат.).]

— Я не демон, мать вашу, — сказал Стенолаз.

Он поднял крест и ударил им, как топором.

Краем плаща убитого вытер забрызганную мозгами штанину. И пошел своей дорогой. Ночным Вроцлавом. Городом, который ночью мог стать опасным.

Глава восьмая,

в которой в замке Одры Прокоп Голый оказывает Рейневану доверие, а призрак без пальца на ноге предвещает будущее потомкам Гедимина.

Когда подъезжаешь с севера, по течению Одры, то расположенный на правом берегу город видно издалека. Над огромным замком, который увенчивал крутую скалу, возносилась круглая башня с островерхой крышей. Построенный, как гласила легенда, тамплиерами, замок соединялся с нашпигованным приземистыми башнями четырехугольником городских стен. Над городом поблескивала новехонькой золотой жестью колокольня приходской церкви.

Над рекою поднимался туман, мгла скользила по зеленеющему ракитнику и ивняку. Прокоп Голый поднялся в стременах, застонал, растирая поясницу.

— Вот и Одры перед нами. Поспешим.

Их отряд заметили со сторожевой вышки над воротами, окликнули. Зазвенели цепи, загромыхал опускаемый мост, заскрежетала поднимаемая решетка. Они въехали с грохотом копыт.

Вдоль городского вала, потом в узкие улочки, между мастерскими, магазинами и купеческими домами.

— Твоя медицина перестает действовать, — недовольно ворчал Прокоп. — Господи Иисусе, Рейневан, рвет меня так, что, того и гляди, с седла слечу…

— Терпение. Вот только найду аптеку…

— Аптека есть на рынке, — сказал едущий рядом Бедржих из Стражницы. — Всегда была. Разве что уже успели ее разграбить.

Город Одры своим развитием был обязан своему месторасположению: он находился в так называемых Моравских Воротах, зазубрине между цепью Судетов и Карпат, на пути от бассейна Дуная к Одре и Висле. Пути, соединявшем юг с севером, Гданьск и Торунь с Будой, Краков с Веной и Венецией, Познань и Вроцлав с венецианскими владениями над Адриатикой. Таким образом, естественно, это был серьезный торговый путь, по которому постоянно тянулись купеческие караваны.

Из-за гуситов путь замер, купцы начали обходить эти места, которые были вечно в пожарах и бунтах. Остальное довершила блокада. А в 1428 году Одрами овладел и осел там Добеслав Пухала из Венгрова, союзничающий с Табором польский рыцарь герба Венява, славный ветеран Грюнвальда, победитель крестоносцев под Радзином и Голубом. Пухала во главе своих польских молодцов набросился на край, как ястреб, сжигая, все что можно, и вырезая под корень всех, кто сопротивлялся. Закрепившись на Одрах, он надежно отрезал епископский Оломунец от пребывающей в антигуситской коалиции Опавы, сделав невозможной координацию действий между между Пшемеком Опавским и моравской шляхтой. Тем самым он стал бельмом в глазу и мишенью многочисленных атак, которые, однако, всегда умудрялся успешно отражать. Впрочем, отражения ему было мало, он сам нападал на вражеские владения, сея страх, и светя заревом в глаза католикам, спрятавшимся за крепостными стенами. Теперь же, когда на сторону Чаши перешел, став союзником Табора, Ян из Краваж, Пухала контролировал все пути сообщения, в том числе и самый важный для гуситов тракт — цешинский, по которому непрерывно текли в Одры грузы оружия и группы польских волонтеров. Вооруженных в Одрах было столько, что город напоминал военный обоз. Большинство улиц загромождали осадные машины, боевые телеги и бомбарды, доставляя дикую радость детворе, которая по ним гуляла.

— Я еду в замок к Пухале, — заявил Прокоп. — Брат Пардус, займись расквартированием людей. Рейневан, ты найди аптеку, возьми, что надо и прибудь, чтоб принести облегчение страждущему. И соизволь поспешить, потому что страждущий скоро ёбнется.

— Самое главное, чтобы в аптеке были ингредиенты…

— Будут, — заверил Бедржих. — Тамошний аптекарь, по слухам также еще и алхимик и чернокнижник. У него на складе будет всякая магическая всячина, увидишь. Если только его еще не успели прикончить за колдовство.


Приниматься за лечение Прокоп Голый приказал Рейневану почти сразу же после встречи в есёницких лесах, в первом попавшемся на пути шалаше смолокуров.

Причиной страданий гейтмана был ревматизм, точнее mialgia, воспаление мышц, в этом конкретном случае вызывающее обширные и чувствительные боли в области бедер, lumba, откуда происходит популярное среди университетских медиков и чародеев название «люмбаго». Причины болезни не были до конца определены, традиционное лечение обычно не давало никаких результатов, кроме кратковременных. Магия достигла больших успехов, чародейные бальзамы, если даже были не в состоянии вылечить, утихомиривали боль значительно быстрее и на более длительное время. Успешнее всего лечили люмбаго некоторые сельские бабки, но бабки боялись лечить, потому что их за это сжигали на костре.

Не имея в распоряжении магических компонентов для бальзамов и компрессов, Рейневану пришлось ограничиться наложением рук и заклятий, усиленных Алгосом, одним из миниатюрных амулетов из спасенной Шарлеем шкатулки. Это было не много, но облегчение должно было принести. И принесло. Чувствуя, как боль стихает и отходит, Прокоп аж застонал от радости.

— Ты чудотворец, Рейнмар. Ууух… Хорошо бы было иметь тебя под рукой постоянно…

— Гейтман, я не могу остаться. Я должен…

— До жопы мне, что ты должен. Я тебе уже сказал: ты мне нужен. И не только для лечения. Я тебя ни о чем не спрашиваю, не требую объяснить, откуда ты взялся под Совиньцем и что там делал. Не спрашиваю ни о драке с находскими Сиротками, ни о загадочной кончине Смила Пульпана. Не спрашиваю, хотя, наверное, должен бы. Так что без лишних разговоров. Остаешься со мной и едем в Одры. Ясно?

— Ясно.

— Ну, тогда больше не говори мне, что ты что-то должен.

Постанывая, он начал надевать рубаху. Рейневан смотрел на его широкую спину, на безволосую, розовую, как у ребенка, кожу.

— Брат Прокоп?

— Ну?

— Этот вопрос, может, тебя удивит, но… Не получал ли ты в последнее время… ранения? Железным лезвием или клинком. Железным предметом не порезался?

— А тебе какое дело? Ах, это, должно быть, связано с каким-то колдовством… Так вот представь себе, что нет. Я никогда в жизни не был ранен, даже поцарапан. Почти все в Таборе получили раны или от ран погибли… Микулаш из Гуси, Жижка, Гвезда, Швамберк, Кунеш из Беловиц, Ярослав из Буковины… А я, хоть провел не одну битву, без царапины. Просто фарт.

— Воистину. Фарт, ничего другого.


Аптека уцелела; она была там, где и должна была быть, на рынке, напротив каменного позорного столпа. Ингредиенты для бальзама против люмбаго тоже нашлись, правда не сразу, но лишь после того, как Рейневан продекламировал «Visita Inferiora Terrae» — пароль алхимического интернационала, который основывался на Изумрудной Скрижали. Это в конце концов сломило недоверие аптекаря. Немалая заслуга была и Самсона Медка, который в определенный момент притворился, что начинает слюнявиться и хочет рыгнуть. Аптекарь дал все, что они пожелали, лишь бы они ушли.

На рынке кишело от вооруженных людей. Со всех сторон звучал польский язык. В его очень упрощенной версии. Состоящей в основном из простых и солдатских слов.

— Влип ты, — констатировал Шарлей, пялясь на купол колокольни приходской церкви. — Прокоп держит тебя в кулаке. Задержит он тебя с собой, это точно, для каких целей использует — неизвестно. Сомневаюсь, однако, чтобы они совпадали с твоими. Влип ты, Рейнмар. И мы вместе с тобой.

— Ты и Самсон всегда можете вернуться в Рапотин.

— Не можем. — Шарлей сделал вид, что рассматривает овечьи шапки на лотке. — Даже если б захотели. За нами следят, я заметил след, который за нами тянется. Подняли бы, ручаюсь, тревогу немедленно, как только мы бы попробовали направиться в сторону городских ворот.

— Ведь никто из нас, — сказал Самсон, — не считает Прокопа глупым. Наверняка до него дошли слухи о тени подозрения, падающей на Рейневана.

— Естественно, что дошли. — Рейневан поправил на плече мешок с аптечными покупками. — И теперь он нас проверяет. Хорошо, пусть тогда проверка пойдет нам на пользу. Вы временно не пробуйте бежать из города, я же согласно приказу подамся в замок и займусь терапией.


В одерском замке была баня, баня современная, каменная и изящная. Но Прокоп Голый был консерватором и сторонником простоты. Предпочитал традиционную баню, то есть стоящую среди верб над рекою деревянную будку, в которой вода из ведер лилась прямо на раскаленные камни, а бухающий пар забивал дыхание. Сидели в такой будке на топчанах из кое-как обструганных досок и медленно краснели, как раки в кипятке. Сидели, стирая с век текущий струями пот и смягчая попеченное паром горло глотками холодного пива.

Они тоже сидели так, голые, как турецкие святые, выливая воду на шипящие голыши, в облаках пара, с красной кожей и затекшими потом лицами. Прокоп Голый, прозванный Великим, director operationum Thaboritarum, предводитель Табора.

Бедржих из Стражницы, оребитский проповедник, когда-то главная фигура Нового Табора Моравии. Молодой гейтман Ян Пардус, на то время еще ничем особенным не прославившийся. Добко Пухала герба Венява, прославившийся так, что мало не покажется.

И Рейневан — в настоящее время гейтманский лейб-медик.

— На, получай! — Прокоп Голый хлестнул Бедржиха пучком березовых веток. Во искупление. Есть Великий Пост? Есть. Надо искупать вину. Получи и ты, Пардус. Ай, черт возьми! Пухала, ты что, спятил?

— Великий Пост, гейтман, — окалил зубы Венявчик, смачивая розги в ведре. — Покаяние. Если все, то все. Получи и ты веничком, Рейневан. По старой дружбе. Я рад, что ты пережил то ранение.

— Я тоже.

— А я больше всех, — добавил Прокоп. — Я и моя спина. Знаете, наверное, назначу я его личным лекарем.

— Почему нет? — Бедржих из Стражницы двусмысленно улыбнулся. — Он же верный. Заслуживающий доверия.

— И важная персона.

— Важная? — фыркнул Бедржих. — Скорее известная. Причем широко.

Прокоп посмотрел на него искоса, схватил ведро, плеснул водой на каменья. Пар ослепил, вместе с дыханием резко и горячо ворвался в глотки. На какое-то время сделал разговор невозможным.

Пухала ударил себя по плечам березовым веником.

— Я, — гордо заявил он, — тоже сделался важной персоной, в Вавеле обо мне много говорят. А все из-за писем, которые Витольд, великий князь литовский, к королю Ягелле постоянно слать изволит. Донесли мне из первых рук, так что я знаю, что в этих письмах обо мне речь. Что я, цитирую, разбойник, что я вредитель, что приношу зло и вред. Чтобы мне Ягелло под угрозой казни приказал покинуть Одры, потому что я мешаю установлению мира, производя здесь, цитирую iniuras, dampna, depopulationes, incendia, devastationes et sangvinis profluvie. [беззаконие, вред, опустошение, пожары, разрушение и кровопролитие (лат.).]

— Узнаю стиль, — сказал Бедржих. — Это Сигизмунд Люксембургкий, наш экс-король. Единственный вклад Витольда — это корявая латынь.

— Эти письма, — отозвался Ян Пардус, — это очевидный результат съезда в Луцке, где Люксембуржец склонил на свою сторону князя Литвы и переделал его на свой манер.

— Пообещав ему королевскую корону, — кивнул головой Прокоп. — И другие груши на вербе, просто небывалый урожай груш. К сожалению, похоже, что magnus dux Lithuaniae [великий князь литовский (лат.).] поверил в эти груши. Известный прежде своей мудростью, рассудительностью и литовской сообразительностью Витольд дает Люксембуржцу обвести себя вокруг пальца. Воистину, правду говорят: Stultum facit Fortuna quem vult perdere. [Кого Фортуна хочет погубить, того делает глупым (лат.).]

— Как по мне, то это слишком странно, — заявил Бедржих. — До такой степени, что подозреваю в этом какую-то игру. Впрочем, это было б не впервой для Витольда и Ягеллы. Не первая их жульническая игра.

— Это факт. — Прокоп полил себя водой из ведра и отряхнулся, как пес. — Проблема в том, что игра происходит на шахматной доске, на которой и мы стоим в качестве фигур. И если бы вдруг польский король вышел из-за рокировки, за которую он до сих пор прятался, то изменил бы расстановку. Так что мы обязаны, как в шахматах, предвидеть на несколько ходов вперед. И ставить на горячих полях своих собственных пешек. Раз уж про пешек заговорили… Рейневан!

— Да, гейтман?

— Поедешь в Силезию. Со мной.

— Я? Почему я?

— Потому что я так приказываю.

Прокоп отвернулся. Бедржих, наоборот, смотрел на Рейневана пронизывающим взглядом. Пардус скреб пятку шершавым камнем. Пухала хлестал себя розгами по плечам.

— Брат Прокоп, — промолвил в тишине Рейневан. — Ты наслушался сплетен и подозреваешь меня. Хочешь подвергнуть меня испытанию. Ты приказал следить за мной и за моими друзьями. А теперь вдруг — миссия в Силезию. Тайная миссия, наверняка, которую доверяют лишь самым доверенным и надежным людям. Ты считаешь меня именно таким? Не думаю, чтобы ты так считал. И это я понимаю. Но я провокации не понимаю. Ни ее цели, ни ее смысла.

Прокоп молчал долго.

— Пардус! — закричал он наконец. — Бедржих! Распятие! Только живо!

— Что?

— Курва, дайте мне сюда распятие!

Приказ был выполнен молниеносно.

Прокоп протянул крест в сторону Рейневана.

— Положи пальцы. В глаза мне смотри! И повторяй. Этим Святым Крестом и Страстями Господа нашего клянусь, что будучи схваченным Яном Зембицким, я не предал и не перешел на сторону вроцлавского епископа и не служу сейчас епископу для угнетения моих братьев, добрых чехов, сторонников Чаши, чтобы своим предательством гнусно вредить им. Если я солгал, то пусть я сдохну, пусть меня удар хватит, пусть ад поглотит, но прежде пусть меня покарает суровая рука революционной справедливости, аминь.

— …будучи схваченным Яном Зембицким, я не предал… не служу сейчас епископу… Аминь.

— Вот так, — подытожил Прокоп. — И все понятно. Дело ясное.

— Может, еще для уверенности попробовать ордалию? [В средневековом судебном процессе способ выяснения правоты или виновности сторон путем так называемого «суда Божьего» (испытание огнем, водой и т. п.).] — Бедржих со злобной ухмылкой показал на раскаленные камни. — Суд Божий испытанием огнем?

— Можно, — спокойно согласился Прокоп, глядя ему в глаза. — По моему сигналу обвинитель и обвиняемый садятся на камни, оба одновременно, голой жопой. Кто дольше усидит, того и правда. Ты готов, Бедржих? Я даю сигнал!

— Я пошутил.

— Я тоже. Поэтому радуйся.


— Распятие, — подытожил Шарлей, скривившись как от уксуса. — Господи, до чего жалкий и базарный спектакль. Наивная, примитивная и лишенная вкуса пьеса. Надеюсь, ты не поверил в эту комедию?

— Не поверил. Но это не имеет значения, потому что Прокоп нисколечко не шутил. Он действительно хочет послать меня с миссией в Силезию.

— Подробности сообщил?

— Никаких. Сказал, что сообщит, когда придет время.

Шарлей, даже не пробуя перекричать праздновавших неподалеку поляков, поднялся и резко замахал руками. Хозяин заведения заметил и позвал девку, а та тотчас подбежала с новыми стаканами.