Если вам понравилась книга, вы можете купить ее электронную версию на litres.ru

Спрятавшийся в тень Корыбут беспокойно задвигался. Лежащий внутри круга палец даже не дрогнул.

— Conjuro te, Spiritum humanum. Заклинаю тебя, дух Ангуса Дейрг Фейдлеха, он же Будрис Важгайтис. Приди!

Conjuro et adjuro te, Spiritum, requiro atque obtestor visibiliter praesentem. Приказываю именем Эзела, Салатьела и Егрогамела. Тэо Мегале патыр, ймас хет хельдиа, хебеат хелеотезиге! Conjuro et adjuro te!

Именем Емегаса, Менгаса, и Хацафагана, именем Хайлоса! Приди, дух! Приди с востока, с юга, с запада либо с севера! Заклинаю тебя и приказываю! Приди! Ego te conjuro!

Поверхность помещенного в меловой круг зеркала помутнела, как будто кто-то невидимый дыхнул на нее. В зеркале что-то появилось, что-то наподобие тумана, мутного испарения. На глазах удивленного до чрезвычайности Рейневана, который в успех предприятия не очень верил, испарение приобрело вид фигуры. Послышалось что-то похожее на вздох. Глубокий, свистящий вздох. Рейневан склонился над «Энхиридионом» и вслух прочитал формулу заклятия, передвигая по рядкам амулетом. Облако в зеркале уплотнилось. И заметно увеличилось в размерах. Рейневан поднял руки.

— Benedictus qui venis! [«Благословен грядущий». Данте, «Божественная комедия», Чистилище, песнь ХХХ. — Примеч. автора.]

— Quare, — дыхнуло облако тихим, с присвистом выдохом, — inquietasti me? [1 Сам., 28:15. Дух Самуила спрашивает Саула: «Почему беспокоишь и вызываешь меня?» — Примеч. автора.]

— Erit nobis visio omnium sicut verba libri signati. [И всякое пророчество для вас то же, что слова в запечатанной книге (Ис., 29:11). — Примеч. автора.] Великим именем Тетраграматон приказываю тебе, дух, снять печати с книги тайн и сделать понятными для нас ее слова.

— Поцелуй меня, — прошептал дух, — в мою астральную жопу.

— Приказываю тебе, — Рейневан поднял амулет и прутик, — чтобы ты говорил. Приказываю, чтобы ты сдержал слово. Чтобы закончил гороскоп, предсказал судьбы потомков Мендога и Гедимина, в частности…

— То, что тут лежит, — дух из зеркала не дал ему закончить, — это не палец от моей ноги, случайно?

— Он.

Дым ладана начал пульсировать, поднялся в виде спирали.

— Своего отца пятый сын, — быстро промолвил призрак, — крещенный понемецки и погречески, но в душе язычник, мечтает о царстве, но вовсе не небесном. Звезда Сириус восходит вопреки этим намерениям, а обещанная корона пропадет, похитит ее огнедышащий дракон, на хребте покропленный кровью в виде креста. O quam misericors est dues justus et pius! [О, как милосерден Бог, справедлив и добр! (лат.).] Дракон смерть пророчит, а день погибели известен. Понтификату Колонны anno penultio, [предпоследнего года (лат.).] день Венеры, в этот же день diluculum. [день Венеры — среда, diluculum (лат.) — рассвет.]

Когда от этой гибели пройдет сто дней и девятнадцать, Колонна упадет, уступая место Волку. Понтификату Волка anno quarto будет Знак: когда солнце войдет в последний дом, ветры невиданной силы повеют и бури неистовствовать будут на протяжении десяти дней непрерывно. А когда от этих событий сто и десять дней пройдет, уйдет со света отца своего седьмой сын, король и властелин, Римом крещенный, но в душе язычник. Прельщенный соловья сладким пением испустит он дух в маленьком замке, в gallicinium dies Martis, [ранним мартовским утром, с первыми петухами (лат.).] прежде, чем взойдет солнце, которое в это время будет in signo Geminorum. [в знаке Близнецов (лат.).]

— А я? — Не удержался в углу Корыбут. — Со мной что? Мой гороскоп! Мой обещанный гороскоп!

— От дерева и железа погибнешь, ты, отца своего второй сын, — ответил злым голосом призрак. — Исполнится судьба твоя в dies Jovis, за четырнадцать дней перед Equinoctium autumnale. [день Юпитера, четверг, Equinoctium autumnale — осеннее равноденствие (лат.).] Когда над святою рекою с волком смеряешься. Вот твой гороскоп. Я напророчил бы тебе, может, чего и получше, но ты мне отрезал палец на ноге. Так что имеешь, то, что имеешь.

— Ну и что это должно значить? — сорвался князь. — Сейчас же говори мне ясно. Что ты себе думаешь? Ты покойник! Труп! Не будешь мне тут…

— Княже, — прервал его Рейневан, закрывая гримуар. — Духа здесь уже нет. Ушел. Завеялся, куда захотел.


Лежащая на столе карта была сильно исчеркана. Нарисованные на ней линии и черточки соединяли Чехию с Лужицами — с Житавой, с Будзишином, Згожельцем. Одна вела на Опаву и Силезию, к Ратибору и Козле. Вторая вела в долину Лабы, в Саксонию, еще одна, самая толстая, — прямехонько на Вроцлав. Больше Рейневану увидеть не удалось, Прокоп Голый закрыл карту листом бумаги. Поднял голову. Они долго смотрели друг другу в глаза.

— Мне донесли, — сказал наконец Прокоп, — что ты связался с Сигизмундом Корыбутом. Что вы вместе проводите много времени, развлекаясь магией и астрологией. Мне хотелось бы верить, что не развлекаетесь ничем другим.

— Не понимаю.

— Ты всё прекрасно понимаешь. Но раз уж хочешь прямо, пожалуйста. Корыбут — предатель. Он имел отношения с папой, отношения с Яном Прибрамом, с Рожмберком, с Генрихом фон Плауэном, с католиками из Пльзно. Он утверждал, что стремится к установлению мира, потому что сокрушался над происходящим пролитием христианской крови. А я утверждаю, что всё это сказки, он не был настолько глуп, чтобы не понимать, что на самом деле интересовало папу и католиков. Мир? Компромиссы? Договоры? Вздор! Они хотели нас разделить, сделать так, чтобы мы начали враждовать между собой и уничтожать друг друга, а они уничтожили бы оставшихся. Корыбут наверняка знал об этом, поэтому он виновен в измене, за измену отправился в тюрму, ему еще повезло, что его не казнили. И сидел бы он в Вальдштайне до Судного дня, если б не заступничество Ягеллы и щедрый выкуп, который Ягелло заплатил.

Теперь мы договорились. Сидя здесь, на Одрах, Корыбут и Пухала предоставляют, я признаю это, Табору ценные услуги, благодаря им обоим мы крепко удерживаем Моравские ворота, бастион против союза Люксембуржца с Альбрехтом и связь с Польшей. Мы договорились о союзе, заключили договор. Корыбут имеет у меня два плюса. Primo: он окончательно попрощался с надеждой на чешский трон. Secundo: он ненавидит пражский Старый город. Так что нас объединяет общность интересов. Пока эта общность будет продолжаться, Корыбут будет моим союзником и товарищем по оружию. Пока будет продолжаться. Ты меня понял?

— Понял. Но… Если можно обратить внимание…

— Говори.

— Может быть, нашелся бы для Корыбута еще и третий плюс. Съезд в Луцке разделил Ягеллу с Витольдом, а поскольку роль подстрекателя сыграл Люксембуржец, то Ягелло поищет способа, чтобы Люксембуржцу за это отплатить. Можно допустить, что этим способом будет князь Корыбут. Можно допустить, что Корыбут станет котироваться значительно выше. Может быть нелишне было поставить на эту карту?

Прокоп какое-то время покусывал усы.

— Нелишне, говоришь, — повторил он наконец. — Ставить на карту говоришь. Говоришь, что котировка возрастет. Ты такой дальновидный стратег и политик? До сих пор ты как-то не проявлял талантов в этом направлении. Как медик и маг ты был определенно лучше. Итак, возможно, это магия? Астрология? Ты этим с литвином занимаешься? Если так, то пусть и я узнаю, что в звездах слышно, какие сенсации, какие причуды судьбы ворожат нам вращения небесных тел, конъюнкции и оппозиции?

— На Петровом престоле, — осторожно начал Рейневан, — вскоре воссядет новый наместник. Великий князь Витольд до этого не доживет, умрет в предпоследний год понтификата Мартина V. Владислав Ягелло, король польский, переживет их обоих, как Витольда, так и Мартина. Земную юдоль он оставит в четвертый год понтификата нового папы.

Прокоп молчал.

— Я допускаю, — допустил он наконец, — что пророчество, как обычно, не является до конца ясным. И не оперирует конкретными датами.

— Не является, — Рейневан и глазом не моргнул. — И не оперирует.

— Хм. Но Мартину, как ни считай, уже добрых шестьдесят за плечами, двенадцать лет от конклава проходит. Вроде бы нездоровится ему, того и гляди, прикажет долго жить… Хм! А Витольд, говоришь, прикажет долго жить перед ним, еще перед папой Мартином постучит в ворота рая… Хм. Интересно. Ты слышал о гороскопе, который составил для королевы Соньки астролог Генрик из Бжега?

— Слышал. Гороскоп не слишком благоприятный для сыновей Ягеллы, Владислава и Казимира. Якобы за время их правления на польское королевство свалятся несчастья.

— Но они будут править, — сказал с нажимом Прокоп. — Оба будут править. В Вавеле. Сначала один, после него второй.

— Они королевичи, так что это, пожалуй, нормально.

— Мы говорим о Польше, — напомнил Прокоп. — Там ничего и никогда не является нормальным. Ну да ладно, гороскопы бывают лживыми, не говоря о ворожеях. Ну что ж, наш интерес к будущим делам не сдержит никто. Раз уж мы об этом заговорили, то что с князем Корыбутом? Что ему звезды пророчат?

— Ему, — пожал плечами Рейневан, — пророчат как раз хорошо. Во всяком случае, он сам так считает. Умереть ему предстоит над святой рекой, после того, как смеряется с волком. Волк, считает Корыбут, согласно пророчеству Малахии, — это преемник Мартина V. А святая река — это Иордан. Поскольку князь не собирается в Палестину и не намерен над Иорданом меряться с папой, то считает, что это пророчество обеспечивает ему долгие годы жизни.

— А ты как считаешь?

— Духи своими пророчествами иногда потешаются над людьми. А пророчество Корыбута слишком напоминает мне легенду Герберта из Орильяка, папы Сильвестра II. Папе Сильвестру пророчили, что он умрет после того, как отслужит мессу в Иерусалиме, поэтому он думал, что если туда не поедет, то будет жить вечно. Он умер в Риме, после того, как отслужил мессу в храме Санта-Кроче. Храм называли Иерусалимом.

— Ты говорил об этом Корыбуту?

— Нет.

— И не говори.

Director operationum Thaboritarum встал, прошелся по комнате, открыл окно. Повеяло весной.

— В понедельник вы отправляетесь в Силезию. Вы должны там уладить важные дела. Я доверяю тебе, Рейневан. Не подведи меня. Потому что если подведешь, я из тебя душу вытяну.


Наступило Пальмовое воскресенье, [Пальмовое воскресенье — в России и Украине — Вербное воскресенье, Вход Господень в Иерусалим.] которое в Чехии называют Цветочным. Колокола зазывали верных на крестный ход, а потом на мессу. Точнее, на две мессы.

Мессу для гуситов совершал сам Прокоп Великий, верховный командующий полевых войск. Естественно, по таборитской литургии, под открытым небом, за городскими стенами, на лугу, который назывался Карповым, возле Чаши на столе, накрытом скромной белой скатертью. Месса для католиков, главным образом поляков, совершалась в городе, в церкви Святого Варфоломея, а совершал ее перед алтарем ксендз Колатка, приходской священник из Наседля, специально для пастырских целей схваченный во время набега на Опавско и отправленный вместе со всеми литургийными одеяниями, принадлежностями и приборами.

Рейневан принимал участие в гуситском богослужении. Шарлей не принимал участия ни в каком. Культ, как он говорил, давно ему надоел, торжественность стала скучной. Самсон пошел на речку, долго прогуливался вдоль берега, поглядывая на небо, на кусты и уток.


На Карповом лугу Прокоп Великий провозглашал перед собранием свою проповедь.

— Вот наступает страшный день Господень! — кричал он. — Огромнейшее недовольство и страшный гнев, чтобы землю превратить в пустыню и погубить на ней грешников. Потому что звезды небесные и Орион не будут светить своим светом, солнце затмится от начала восхода и месяц своим светом не засветит!

— Пусть бы вы даже умножали молитвы ваши, я не выслушаю вас, — провозглашал с амвона Святого Варфоломея ксендз Колатка, — руки ваши наполнены кровью. Омойтесь, очистите себя! Отвергните зло дел ваших пред очами моими! Прекратите творить зло! Приучайтесь к добру! Заботьтесь о справедливости, помогайте обездоленному, призрите сироту, заступитесь за вдову! Тогда ваши руки, хоть бы были как пурпур, как снег побелеют; хоть бы были алые, как пурпур, станут белыми, как овечья шерсть.

— Господь, — несся по Карповом лугу бас Прокопа, — кипит гневом на всех язычников и бурлит от негодования на их войска! Он предназначил их на истребление, на убой их выдал! Убитые их лежат покинутые, удушливый смрад исходит из их трупов; размякли горы от их крови!

— Замыслы их злодейские, — проповедовал спокойным голосом ксендз Колатка. — Опустошение и погибель на их дорогах. Пути мира они не знают. Законности нет в их поступках. Кривыми сделали они тропы свои. Поэтому закон далек от нас и справедливость к нам не достигает. Мы ждали света, а это темнота; ждали светлых лучей, а ходим во тьме. Словно незрячие щупаем стену, и словно без глаз идем ощупью. В самый полдень мы спотыкаемся, как ночью, среди живых — как мертвые. [Книга пророка Исаии, 59:7-10.]

— Пришел твой свет, — ксендз Колатка протянул руку к верным в нефе, — и слава Господня над тобой засияла. Ибо вот, тьма покрывает землю и густой мрак — народы; а над тобою сияет Господь, и слава Его явится над тобою. И пойдут народы к свету твоему, и цари — к восходящему над тобою сиянию. [Книга пророка Исаии, 60:1–3.]

Солнце выглянуло из-за туч и залило солнцем окрестности.

— Ite, missa est. [Идите, месса совершилась (лат.).]

Глава девятая,

в которой во время тайной миссии в Силезии Рейневан подвергается многочисленным и разнообразным проверкам на лояльность. Сам он переносит это достаточно терпеливо, в отличие от Самсона Медка, который оскорблен и открыто проявляет это.

Они летели по охваченной весною стране, летели вскачь, в брызгах воды и грязи с размокших дорог.

За Градцем форсировали Моравицу, добрались до Опавы, столицы Пшемека, князя из рода Пшемышлидов. Тут пошли медленнее, чтобы не вызывать подозрений. Когда они отдалялись от города и им на прощание били колокола на Angelus, Рейневан сориентировался, что что-то тут не то. Сориентировался немного самопроизвольно, немного направленный выразительными взглядами Шарлея. Какое-то время он размышлял и оценивал, не ошибается ли он. Получалось, что нет. Что он прав. Что-то тут было не то.

— Что-то тут не то. Не так, как должно быть. Бедржих!

— А?

— Мы должны были ехать на Карнюв и Глухолазы, так говорил Прокоп. На северо-запад. А едем на северо-восток. Это ратиборский тракт.

Бедржих из Стражницы, развернул коня, подъехал ближе.

— Что касается тракта, — подтвердил он холодно, глядя Рейневану в глаза, — то ты абсолютно прав. Что касается остального — нет. Все то, и все так, как должно быть.

— Прокоп сказал…

— Тебе сказал, — прервал Бедржих. — А мне приказал. Я руковожу этой миссией. Имеешь к этому какие-то возражения?

— Может, должен иметь? — отозвался Шарлей, подъезжая на своем вороном красавце. — Потому что я имею.

— А может… — Самсон на большом копьеносном жеребце подъехал к Бедржиху справа. — А может, все-таки решиться на чуточку откровенности, пан из Стражницы? Чуточку откровенности и доверия. Неужели это так много?

Если речь Самсона ошарашила Бедржиха, то лишь ненадолго. Он оторвал глаза от глаз великана. Посмотрел косо на Шарлея. Взглядом подал сигнал своим четырем подчиненным, моравцам с ожесточенными рожами и похожими на сучки лапами. Взгляда было достаточно, чтобы моравцы, как по команде опустили лапы и положили их на ручках висящих возле седел топоров.

— Чуточку откровенности, да? — повторил он, кривя губы. — Ладно. Вы первые. Ты первый, великан. Кто ты на самом деле?

— Ego sum, qui sum. [Я — это я (лат.).]

— Мы отклоняемся от темы, — Шарлей натянул удила своего вороного. — Ты дашь Рейневану объяснения? Или мне это сделать?

— Сделай это ты. Охотно послушаю.

— Мы неожиданно изменили маршрут, — начал без проволочек демерит, — чтобы обмануть шпионов, епископских бандитов и Инквизицию. Мы едем по ратиборскому тракту, а они, наверное, высматривают нас под Карнювом и там, наверное, устроили на нас засаду. Потому что донесли им, каким маршрутом мы поедем. Ты им об этом донес, Рейнмар.

— Ясно. — Рейневан снял перчатку, вытер лоб. — Всё ясно. Выходит, всё-таки, мало, Прокопу моей клятвы на распятии. — Продолжает меня проверять.

— Черт возьми! — Бедржих из Стражницы наклонился в седле и сплюнул на землю. Ты удивляешься? Ты бы иначе поступил на его месте?

— Только для этого он послал меня в Силезию? Чтобы подвергнуть меня испытанию? Только для этого тащились такой кусок дороги и приперлись вглубь вражеской территории? Только и исключительно для этого?

— Не исключительно. — Бедржих поднялся в седле. — Вовсе не исключительно. Но хватит об этом. Время не ждет, поехали.

— Куда? Спрашиваю, чтобы донести епископским бандитам.

— Не перегибай палку, Рейневан. Поехали.


Они ехали, уже не спеша, по размокшей дороге среди леса. Впереди два моравца, за ними Бедржих и Рейневан. Дальше Шарлей и Самсон, в конце два моравца. Ехали осторожно, поскольку они были на неприятельской территории, на землях ратиборского княжества. Молодой князь Миколай был ожесточенным врагом гуситов, ожесточеннее даже, чем его недавно умерший отец, пресловутый герцог Ян по прозвищу Железный. Герцог Ян, чтобы досадить гуситам, не боялся даже задеть могущественную Польшу и ее короля. В 1421 году он спровоцировал серьезный дипломатический инцидент: схватил и арестовал целый кортеж направляющегося в Краков чешского посольства, а послов, во главе с влиятельным Вилемом Косткою из Поступиц, бросил в темницу, ограбил до нитки и продал Люксембуржцу, который освободил их только лишь после резкой ноты Ягеллы и посредничества Завиши Черного из Гарбова. Так что осмотрительность была обоснованной. Если бы их схватили ратиборцы, то не помогли бы ни ноты, ни посредничество — повисли бы в петлях без всяких церемоний.

Ехали. Бедржих поглядывал на Рейневана, Рейневан неохотно поглядывал на Бедржиха. Не было это похоже на начало прекрасной дружбы.

Бедржих из Стражницы, как несла молва, происходил из благородного рода, но из тех, что победнее. До революции он якобы был клириком. Хотя не выглядел старше Рейневана и, наверное, старшим не был, имел за плечами долгий и красочный боевой путь. На сторону революции он стал сразу, как только она вспыхнула, подхваченный, как и большинство, волной эйфории. В 1421 году в качестве таборитского проповедника и эмиссара он поднял гуситскую бурю в дотоле верной Люксембуржцу Моравии. Он создал моравский Новый Табор на Угерском остроге, славившийся в основном тем, что нападал на монастыри и сжигал храмы, обычно со священнослужителями. После нескольких боев с венграми Люксембуржца, когда начало становиться горячо, Бедржих оставил Моравию моравцам и вернулся в Чехию, где пристал к оребитам, а потом к Меньшему Табору Жижки. После смерти Жижки связался с Прокопом Голым, которому служил как адъютант по специальным поручениям. Он перестал возиться с проповедями, сбрил апостольскую бороду вместе с усами, превратившись в юношу с внешностью прямо со святых образов. Кто его не знал, мог на это купиться.

— Рейневан.

— Что?

— Нам надо поговорить.

— Может, оно и пора. Но мне, видишь ли, эта ситуация противна до чрезвычайности. Просто с меня хватит. Прокоп приказал мне ехать в Силезию, я послушно выполнил приказ. Как видно, я совершил ошибку. Следовало отказаться, невзирая на последствия. А сейчас я тут, черт знает для чего. Чтоб меня испытали? Как инструмент провокации? Или как ее объект? Или исключительно для того, чтобы…