Если вам понравилась книга, вы можете купить ее электронную версию на litres.ru

* * *

Выступать на заре стало уже традицией миссии, и этот раз тоже не стал исключением. Не успело солнце в полной мере подняться над туманом, они были уже далеко от Глогувека и быстро направлялись на восток. Вскоре добрались до распутья.

— Бедржих? Куда теперь? — спросил с невинной миной демерит.

— На Ратибор. А оттуда краковским трактом на Затор. Я ж говорил.

— Мы знаем то, что ты говорил вчера. Я спрашиваю, куда едем сегодня?

— Не перегибай палку, Шарлей.

Итак, они ехали на Ратибор, к краковскому тракту. Их отряд стал больше на двух польских рыцарей и их оруженосцев. А вокруг весна разошлась вовсю.

— Господин Рейневан?

— Слушаю вас, пан из Мельштына.

— Вы немец…

— Я не немец. Я силезец.

— Значит, вы не чех, — подвел итог Спитек. — Что же в таком случае вас привлекает в учении Гуса? Как получилось, что вы стали на их сторону?

— Шла борьба добра со злом. Когда пришлось выбирать, когда я был обязан выбирать, я выбрал добро.

— Обязан? Можно ведь было не становиться ни на одну из сторон.

— Быть нейтральным в борьбе добра со злом — это принять сторону зла.

— Слушай внимательно, Миколай, — обратился ко второму рыцарю Спитек из Мельштына. — Слушай, что он говорит.

— Да слушаю, — подтвердил Сестшенец. — Но также слушаю слухи. А о тебе слухи ходят, что ты магией занимаешься, господин из Белявы. Что ты чародей.

— Никто другой, — ответил спокойно Рейневан, — а трое волхвов первыми приветствовали Иисуса в Вифлиеме. Поднося ему миро, ладан и золото.

— Ты скажи это Инквизиции.

— Инквизиция это знает.

— Может, — вмешался Спитек из Мельштына, — сменим тему.


— Очень ловко вы поделили между собой Верхнюю Силезию, — иронично заметил Сестшенец. — Ловко, бойко и с размахом. Табор, Волошек, Корыбутович уже и шкуру медведя поделили. А где интерес Польской Короны?

— Так уж за этот интерес у вас душа болит? — с не меньшей иронией спросил Бедржих. — Так уж о нем заботитесь?

— Трудно будет реализовать ваши замыслы, если Польша их не поддержит. Будут ли польские интересы поддерживаться?

— Трудно определить, — согласился Бедржих. — Потому что с Польшей та же проблема, что и всегда: неизвестно, что это и кто это. Ягелло? Сыновья Ягеллы? Сонька Гольшанская? Витольд? Епископ Збышко Олесницкий? Шафранцы? В Польше каждый, кто у власти, имеет свои собственные, частные интересы и неизменно собственный интерес называет благом отчизны, так у вас извечно было, и так во веки веков будет. Вы спрашиваете, пан Корнич, где интерес Польской Короны. А я спрашиваю: чей именно интерес вы имеете ввиду?

Сестшенец фыркнул, натянул поводья своего коня.

— Пан Бедржих! Мы всего лишь посланцы на службе значительных персон, эскорт важных государственных деятелей. Наше дело эскортировать. А дела понастоящему важные государственные деятели едут обсуждать с государственными деятелями.

— О том, что произошло в Луцке, — ответил Бедржих, — известно не только деятелям. И не только они видят, что сейчас в Польше творится. Епископ Олесницкий преследует польских гуситов, толкает Ягеллу к походу на Чехию. Витольд скоро коронуется на короля Литвы…

— Коронации не будет, — вмешался Рейневан. — Можете мне верить.

— Естественно, что нет. — Сестшенец посмотрел на него пронзительно. — Папа не допустит. А может, вы что-то другое имели ввиду?

— Не имел, — заверил вместо Рейневана Бедржих. — А я, уважаемые господа, так до сих пор и не знаю, от чьего имени едут в Чехию те значительные персоны, на встречу с которыми мы направляемся в Затор. И которым мы должны будем служить эскортом.

— Едут от имени Польского Королевства, — нахмурил темные брови Спитек из Мельштына. — Это я вам заявляю. Думайте, что хотите, но Польша одна, а ее благо — превыше всего. Если с королями, князьями, епископами — хорошо. Но если надо, то и несмотря на королей и епископов.

— Несмотря? — Бедржих улыбнулся уголками губ. — Это вроде сигнала к бунту, пан Мельштынский. Бунт у вас в голове?

— Нет, не бунт. Конфедерация. Щит, приют, святыня золотой свободы нашей. [«Щит, приют…» — парафразированный Иоахим Лелевель, «Замечания к истории Польши». Умные, добавим, замечания. — Примеч. автора.] Привилегии нашего рыцарского сословия. Для того, чтобы положить конец ошибочному курсу общего дела или превышению власти, будь то королевской или церковной, чтобы удержать порядок в королевстве с плохим правлением, где тормозится прогресс либо просто толкают к погибели, необходимы срочные меры. Эффективные. Боевые. Потому что бывает зло, которое доходит до крайности, и тогда крайне требуется срочное лекарство, чтобы его, как бы то ни было, вылечить. Как бы то ни было. Даже мечом.

— Прозвучало серьезно.

— Знаю.


— Господа, — Шарлей привстал в стременах. — За рекою — пшчинская земля.

— Мы должны быть бдительными, — сказал Бедржих. — Тут рьяно охотятся на гуситов и их союзников. Вдова на Пшчине щедро за схваченных платит.

— Она всё еще вдова? — удивился Сестшенец. — Судачили, что вышла за Пшемка Опавского.

— Пшемко, — сказал проповедник, — размышлял над женитьбой. Вопервых, благодаря браку с вдовой он присоединил бы пшчинский надел к Опаве. Вовторых, вдовушка — великолепный экземпляр бабенки, не самой молодой, правда, но здоровой и сладострастной литвинки. Кто знает, может, именно старый Пшемко этого и испугался, что в постели не справится. Как бы там ни было, но в жены он взял себе какую-то боснийку, а вдова осталась на Пшчине вдовой. Но сплетни ходили так упорно, что многие ее уже просто видели женой Пшемка. А поскольку боснийку тоже случайно зовут Хеленой, то некоторые и путают.

— Хелена из Пшчины, — уточнил Рейневан, — это родная сестра Сигизмунда Корыбута?

— Именно так, — подтвердил Спитек. — Дочь Димитрия Корыбута Ольгердовича. Племянница короля Ягеллы.

— Племянница или нет, — оборвал резко Бедржих, — но остерегаться ее мы должна, как дьявола. Вперед, ходу! Чем быстрее удалимся от Пшчины, тем лучше.

— Справимся, — чмокнул вороному Шарлей. — До сих пор шло нам, как по маслу.

Он погорячился.

* * *

— Господин! — закричал один из моравцев, выставленных в дозор за изгородью корчмы, в которой они остановились, чтобы приобрести фураж. — Господин! Кто-то едет!

— Вооруженные! — объявил второй. — Около дюжины коней…

— Собраться, оружие наготове, — скомандовал Бедржих. — Сохранять спокойствие, может, пройдут мимо.

Сестшенец отцепил от седла тяжелый чекан, [топор с молотком на обухе.] засунул черенок сзади за пояс. Спитек подтянул рукоять меча поближе к руке, но прикрыл оружие плащом. Моравцы поспешно отвязывали коней от коновязи. Самсон закрыл дверь корчмы и оперся на нее.

Шарлей схватил Рейневана за плечо.

— Возьми это.

Врученное ему оружие было арбалетом. Охотничьим, с красивой интарсией [изображение на деревянном предмете, составленное из пластинок дерева другого сорта и цвета.] на прикладе. Со стальным лучищем, но довольно легким. Натягивался немецким воротком, зубчатой рейкой.

На тракте зацокали копыта, заржал конь, в шеренге кривых верб показался отряд из тринадцати вооруженных, шагом направляющихся в сторону Пшчины.

— Пройдут, — пробормотал Бедржих, — или не пройдут?

Не прошли. Въехали на майдан. Сразу можно было сообразить, что это не обычные кнехты, обмундирование и оружие указывали, что это наемники. Рейневан заметил, что они ведут пленного. Возле одного из коней, на веревке, соединяющей связанные руки с лукой седла, бежал трусцой человек.

Командир разъезда, усатый и с тонким лицом, смерил Бедржиха и компанию злым взглядом. Пленник возле коня отвернулся. А Рейневан непроизвольно открыл рот.

Пленником был Бруно Шиллинг. Черный Всадник, ренегат, дезертир из Роты Смерти.

Он сразу узнал Рейневана. В его глазах запылал огонь, злой огонь, лицо его напряглось и скорчило такую гримасу, какую Рейневан не видел у него раньше, ни разу, ни во время путешествия над Ользой, ни во время шести дней допросов в Совиньце. Он сразу понял, чту эта гримаса означает.

— Это гуситы! — закричал Шиллинг, дергая веревкой. — Они! Эти люди! Это гуситы! Чешские шпионы! Эй! Вы что, не слышите, что я говорю?

— Чего? — грубо спросил командир разъезда. — Ну, что там?

— Это гуситские шпионы! — Шиллинг даже оплевал себя. — Точно, я их знаю. Меня вы связали, хоть я и невиновен. А это настоящие преступники. Арестуйте их! Закуйте в кандалы!

Спитек из Мельштына побледнел и сжал зубы, рука Сестшенца мгновенно потянулась к рукояти. Бедржих глазами подал сигнал своим моравцам.

Шарлей снял шапку, вышел вперед.

— Ну и хитрюга же, — сказал он весело. — Языкастого злодея вы поймали, господа военные, что и говорить! Чтобы спасти собственную шкуру, он берется других очернять. Дайте-ка вы ему там в Пшчине батогов, господин офицер, не поскупитесь на удары такому сыну! Пусть знает, как клеветникам бывает!

— А вы, — рявкнул усатый, — кто такие?

— Мы купцы из Эльблонга, — спокойно заявил Бедржих из Стражницы. — Возвращаемся из Венгрии…

— Из вас такие купцы, как из нас монашки.

— Ручаюсь…

— Врет! — крикнул Шиллинг. — Это гусит!

— Закрой пасть, — сказал усатый. — Вам же, милостивые государи, придется, однако, с нами в Пшчину потрудиться, там уж начальство разберется, кто вы такие, купцы или лжекупцы. Петцольд, Младота, с коней, перетрусите им вьюки и короба. И отберите оружие.

— Господин начальник, — Бедржих легко отодвинул полу плаща, многозначительно похлопал висящую на поясе пузатую мошну. — А может, как-то договоримся?

Усатый направил коня ближе, посмотрел на них сверху. После чего скривил худую рожу в горделивой ухмылке.

— В Пшчине, — процедил он, — за еретиков лучше платят. А раз взятку даешь, значит ты настоящий еретик. Пойдешь в путы. А твой никчемный мешок и так будет наш.

— Бог свидетель, — пожал плечами проповедник, — что я не хотел этого.

— Чего ты не хотел?

— Этого.

Бедржих схватил брошенный ему арбалет, плавно подставил приклад к щеке. Звякнула тетива, болт, выпущенный с близкого расстояния, смел усатого с коня.

— Бей!

Спитек из Мельштына рубанул одного из солдат мечом, Сестшенец набросился на остальных, рубя и коля попеременно мечом и чеканом. Наемники кинулись на них с криком, наставив копья и размахивая топорами. Трое упало с коней, сраженные болтами из арбалетов моравцев и польских оруженосцев, четвертый бултыхнулся в лужу от стрелы Шарлея. Остальные набросились на них с боевыми криками. И тогда ударил Самсон.

Великан схватил скамью, сделанную из разпиленного пополам ствола, поднял ее, как будто она ничего не весила, хотя она весила. И как циклоп Полифем метал скалы в корабль Одиссея, так Самсон Медок метнул скамью в конных пшчинских наемников. С лучшим, чем у Полифема, результатом. Произведя страшный погром среди людей и животных.

Рейневан, ловко лавируя в бою, бросился к Шиллингу. И увидел что-то невероятное. Ренегат уцепился за куртку всадника, который его вел, стянул его на землю. Всадник, огромный мужик, не дал себя повалить, оттолкнул Шиллинга и ударил его ножом. Шиллинг увернулся от удара легким оборотом и наклонением корпуса, резким движением плеча перегнул руку солдата, сильно ударил вперед, загоняя атакующему собственный нож в горло. Молниеносно разрезал путы на запястьях об висящий около седла топор, вскочил в седло, пустил коня в галоп.

И убежал бы, если бы не охотничий арбалет с немецким воротком, сделанный в Нюрнберге, экспортированный в Краков, привезенный в Моравию, в Одры, где Шарлей приобрел его у польского контрабандиста оружием за вполне невысокую цену — четыре венгерских дуката. Рейневан положил ложе на изгородь, спокойно прицелился и выстрелил. Конь, получивший болтом в зад, завизжал и дико дернулся, Шиллинг вылетел из седла, как из пращи, и погрузился в кучу мокрых опилок. Рейневан бросился к нему с вытащенным из штанины ножом. Ренегат подскочил, как кот, блеснул собственным лезвием. Они сошлись в серии выпадов, уколов и ударов. Шиллинг неожиданно кольнул с выпада, подскочил, растопыренными пальцами левой руки целясь в глаза. Рейневан спас глаза, отведя голову уклоном, отскочил от размашистого удара. Второй удар парировал клинком, аж искры пошли. Шиллинг дал пинка, одновременно нанося удар ножом сверху. Рейневан успел закрыться, но это был финт. Ренегат повернул нож в ладони и рубанул его по ляжке. От пронзительной боли Рейневан на мгновение растерялся. Шиллингу этого было достаточно. Он замахнулся в плавном обороте и резанул его по плечу.

— В феврале, — зашипел он, сгорбившись, — ты остался жить, потому что я был болен. Но я уже выздоровел.

— Сейчас снова заболеешь.

— Тогда я только ухо тебе надрезал. Сейчас пущу кровь, как свинье. Как твоему брату.

Они бросились друг на друга, рубя и коля. Рейневан парировал коварный укол, ударил Шиллинга локтем в лицо, добавил с оборота кулаком, дал пинка в голень, перевернул нож и нанес удар сверху, со всей силы. Хрустнуло, лезвие вошло по самую гарду. Ренегат дернулся, отскочил. Посмотрел на торчащую из ключицы рукоятку. Схватил ее, одним плавным движением вытащил нож из раны. И отбросил за себя.

— Совсем не болело, ха-ха — сказал он весело. — А сейчас я потроха из тебя выпущу. Вытяну из тебя кишки и обмотаю вокруг шеи. И так оставлю.

Рейневан попятился, споткнулся, упал. Шиллинг бросился с торжествующим криком. Шарлей вырос, как из-под земли и резко полоснул его фальшьоном по животу. Ренегат закашлялся, посмотрел на хлещущую кровь, поднял нож. Шарлей рубанул его еще раз, в этот раз по правому плечу. Кровь брызнула на сажень вверх, Шиллинг упал на колени, но нож не выпустил. Шарлей рубанул еще раз. И еще раз. После второго раза ренегат упал. После третьего перестал двигаться вообще.

— Terra sit ei levis, — сказал Бедржих, осеняя себя крестом. — Да будет земля ему и так далее. Даже боюсь спрашивать… Вы его знали?

— Случайное знакомство, — ответил Шарлей, вытирая черенок.

— И уже неактуальное, — добавил Рейневан. — Мы вычеркиваем его из списка знакомых. Благодарю тебя, Шарлей. Мой брат с того света тоже тебя благодарит.

— Так или эдак, — Бедржих скривился, рассматривая покалеченную ладонь, — не кто иной, как этот ваш знакомый имеет на совести пшчинских воинов, преждевременные остатки которых сейчас топят в навозной жиже. Если бы не он, мы отбрехались бы без драки. Сейчас нам надо отсюда делать ноги, причем резво. Медик, можешь перевязать мне руку?

— Одну минуту, — Рейневан стянул курточку и пропитанную кровью рубашку. — Потерпи еще. Я только возьму иголку с ниткой. Мне надо у себя пару мест зашить.


Они ехали, не щадя коней. Рейневан не был единственным, кого зашили и кто сейчас ежился в седле, шипя и поругиваясь. Легкую рану в бедро получил в бою с пшчинскими наемниками Спитек из Мельштына, один из моравцев получил по ребрам, достаточно сильно досталось по лбу оруженосцу Сестшенца. Однако все держались в седлах. Поохивали, постанывали, но темп не сбавляли.

— Бедржих? Как твоя рука?

— Мелочи. Я просил сделать перевязку, чтобы не запятнать кровью штаны. Это новые штаны.

— Ты уже был когда-нибудь ранен? Железом?

— Под Бжецлавом, в двадцать шестом, венгерским копьем в голень. Почему спрашиваешь?

— Так просто.


— Шиллинг… — решил затронуть больной вопрос Рейневан. — Если Шиллинг оказался тут, значит он сбежал из тюрьмы. А это может означать… Может означать, что Горн…

— Нет, — тут же оборвал демерит. — Не верю. Горн не дал бы захватить себя неожиданно. Хотя…

— Надо будет проверить, — закончил Рейневан. — Загляним в Совинец. Сразу же после того, как вернемся в Одры.

— Это уже недолго, — спокойно сказал Самсон Медок. — Три, максимум четыре дня.

— Самсон?

— Наш командир опять изменил направление. Около часа он ведет нас на юг. Прямехенько в Моравским воротом. С минуты на минуту увидим Скочов.

Рейневан очень грязно выругался.

* * *

— Так точно, признаюсь, — резко атакованный Бедржих даже глазом не моргнул. — Я преднамеренно ввел вас в заблуждение. Я никогда не намеревался ехать в Затор.

— Очередная проверка, — проворчал Рейневан, — моей лояльности? Да? Знаю, что да.

— Если знаешь, зачем спрашиваешь?

В поросшем толстым слоем ряски лесном болоте квакали, облапившись, тысячи лягушек.

— Надо признать, — сказал Самсон, — что ты умеешь действовать на нервы, Бедржих. Имеешь в этом деле незаурядные способности. В этот раз тебе удалось рассердить даже такого спокойного человека, как я. И набил бы я тебе морду, как пить дать, если б не стыд перед иностранцами.

— А я, — процедил иностранец Сестшенец, — почувствовал себя особенно обиженным вашим плутовством. Ваше счастье, милостивый сударь, что вас платье священника защищает. В противном случае я бы научил вас дисциплине на дуэли. И кости посчитал бы.

— Там, в Заторе, — с жаром вмешался Спитек из Мельштына, — ожидают пан Шафранец и пан из Орлова! Мы должны были везти их в Моравию и охранять в пути! Гейтман Прокоп обещал польскому посольству сопровождение и эскорт. Мы же дали рыцарское слово…

— Пан краковский подкоморий, — Бедржих сплел руки на груди, — и пан коронный подканцлерий уже в пути на Одры, и скорее всего будут там раньше, чем мы. Сопровождают их надежные люди, а охрана им не нужна. Сейчас, когда Ян из Краваж перешел на сторону Чаши и союзничает с Табором, дороги там безопасные. Так что хватит этой болтовни, господа. По коням и в путь!

— Может, у вас, чехов, — заскрежетал зубами Миколай Корнич Сестшенец, — такая мода, чтобы опоясанных рыцарей обманом кормить, окольными путями водить, а речь их болтовней называть. В Польше такое безнаказанно не проходит. Ваше счастье, что вас защищает…

— Что меня защищает? — крикнул Бедржих уже в седле. — Платье священника? А где ты на мне платье видишь? И вообще, в жопу платье! Я тебе прямо в глаза говорю: у меня были подозрения, не верил я никому из вас, не доверял, должен был всех вас проверить, понимаешь, Корнич? И что? Задета твоя польская честь? Хочешь биться? Хочешь сатисфакции? Ну же! Кто из вас…

Он не закончил. Самсон Медок подъехал к нему на копьеносном жеребце, зацепил за воротник и штаны, выволок из седла, под его крики поднял высоко и с размаха бросил в поросшее ряской болото. Плюхнуло, засмердело, лягушки на мгновение затихли.

Самсон среди полной тишины подождал, пока проповедник вынырнет, зеленый от водорослей и плюющийся тиной.

— Я, — сказал он, — почувствовал задетой свою честь. Этого мне будет достаточно как сатисфакции.