Если вам понравилась книга, вы можете купить ее электронную версию на litres.ru

Глава десятая,

в которой мы снова проведаем Вроцлав накануне Пасхи. Поскольку там происходят вещи, о которых поистине жаль было бы не рассказать.

Утром прошел дождь, солнце, когда взошло, зажгло меднозолотые огни на вроцлавских церквях. Словно золотое руно блестела крыша над главным нефом Святой Елизаветы, пылали режущим глаза сиянием башниблизнецы Марии Магдалены, блестели купола Миколая, Войцеха, Дороты, Якуба, Святого Духа, Марии на Пясеку — всех тридцати пяти вроцлавских храмах. Небесный свет отражался в мокрых крышах города, города, который казался тоже вечным.

Певуче зазвонил малый колокол в храме Тела Господня. Вроцлав уже проснулся, под Свидницкими воротами начиналось движение. Было двадцать первое марта Anno Domini 1429.

Гжегож Гейнче, inquisitor a sede apostolica на вроцлавском епископстве, выпрямился в седле, потянулся, аж затрещали суставы.

«Хорошо быть снова дома», — подумал он.


Колокол Святого Винцентия начал бить на Angelus. Иоанниты склонили головы и перекрестились. Епископ Конрад кивнул прислуге, приказывая налить в чаши. Просторный капитульный зал олбиньского аббатства наполнился благовониями бургундского вина, приправленного корицей, имбирем и розмарином.

С церкви доносилось пение монахов.


Gratiam tuam, quaesumus, Domine,
mentibus nostris infunde:
ut qui, Angelo nuntiante,
Christi Fili tui incarnationem cognovimus

— Итак, — поднял чашу епископ, — брандербургский курпринц и маркграф Йоган решил поддержать Силезию в борьбе против еретической Чехии. И шлет нам в помощь четыреста тяжеловооруженных иоаннитов из Марки. Кто бы мог подумать… Ведь отец Йогана, курфюрст [в Священной Римской империи князь, имеющий право участвовать в выборах императора.] Фридрих Гогенцоллерн, чаще как-то о Польше, чем о Силезии заботиться изволит… Ну, да ладно. Это благородный жест со стороны маркграфа Йогана, достойный того, чтобы за него выпить! И за здоровье ваших милостей!

Бальтазар фон Шлибен, Herrenmeister [Великий магистр.] Марки, сказал ответный тост. Его костлявая, покрытая коричневыми пятнами рука дрожала под тяжестью кубка.

— Госпитальерам Святого Иоанна Иерусалимского, — заговорил он в нос, — нельзя оставаться бездеятельными перед лицом угрозы для веры и Церкви. Мы дали обет и обет выполним. Мы, рыцари брандербургского округа, гордимся верностью обету и принципам ордена.

— Так точно, — гордо подтвердил Миколай фон Тирбах, командор Свобницы.

— Да поможет нам Бог, — добавил, высовывая челюсть, Геннинг де Альцей, брат убитого под Нисой Дитмара.

— Итак, пьем, господа, пьем, — поторопил Конрад. — На погибель гуситам!

— На погибель, — проворчал Геннинг де Альцей.

Епископ знал, что второй его брат, Дитрих, погиб под Драгимом. В Битве с поляками.

— Ваши рыцари, магистр Бальтазар, — обратился епископ к Шлибену, — на время пребывания во Вроцлаве будут гостить в Олбине, у здешних братьев премонстрантов. А все издержки покрою я из своих личных средств. Куда вы отправляетесь из Вроцлава?

— В Легницу. К князю Людвигу.

— Ну как же, — Конрад слегка сощурил глаза. — Ведь Людвиг Бжеский — шурин маркграфа. Хм, хочу искренне надеяться, что теперь, имея под командованием прославленных оружием иоаннитов из Марки, князь Людвиг проявит больше военных дарований, нежели до сих пор. Ибо до сих пор в боях с гуситами он как-то себя не проявлял. Единственно прославился маневренной войной. Ибо чем же еще, если не маневром, является быстрое отступление? Но хватит, хватит о неприятных делах. Ваше здоровье!

— Расскажу вам новость. — Епископ вытер губы, обвел всех взглядом. — Эта новость только что из Франции прибыла, вместе с этим прекрасным бургундским, которое мы пьем. Так вот, в Шиноне, при дворе короля Карла VII появилась крестьянка из Шампани, обычная девушка по имени Жанна, мистичка, а может, и ворожея, ибо короля полностью окрутила и зачаровала. Говорила, что голоса святых с неба назвали ее избавительницей Франции, бичом Божьим на английских захватчиков. И знаете что? Подняла за собой и неповоротливого короля, и все рыцарство, и даже простой люд. Прозвали ее La Pucelle, девой, под ее знаменами все валят на Орлеан, а у осаждающих город англичан уже портки трясутся от страха.

— Не к лицу, — нахмурил брови Бальтазар фон Шлибен, — такое дело девке. Это какая-то новая мода, французская мода. В вашем дворце, епископ, на Тумском острове, во дворе одну такую мы тоже видели, в мужском одеянии, верхом и с копьем. А негоже девушке надевать мужскую одежду. Богопротивный это обычай. Кощунственный.

— А я вам говорю, — выпрямился епископ, — что цель оправдывает средства. И вы недооцениваете значение символов. Горло порвешь, крича о чести, об отчизне, о вере и Церкви, даже не шелохнутся, для них это пустой звук. А дай им символ, всё равно какой, пойдут за ним в огонь и в воду. Такой символ значит больше, чем военный отряд. Поэтому, кто знает, может, мне поискать такую Жанну и у нас, в Силезии. Назову ее Девственницей, научу про голоса с неба, прикажу вздор нести и на гуситов наускивать, одену в латы, дам флаг в руки… А вдруг подействует?

— Право, нельзя так, — сурово повторил великий магистр. — Мужская одежда на девке — это грех, разврат, чувственная провокация и кощунство. Жечь бы девок, которые мужскую одежду носят, которым кажется, что могут быть ровней мужчине. Жечь таких!

— Естественно, — фыркнул Конрад. — Естественно, что жечь! Но тогда, когда уже сделают свое и перестанут быть нужными.


«От епископа двадцать два гроша, — в очередной раз подсчитывал Крейцарек, скребя пальцем по крышке стола в темном углу постоялого двора «Под мудрым карпом». — От женщины, пахнущей розмарином — тридцать. От Инквизиции — двенадцать, мало, зараза, святоши скупы… От Фуггеров — двадцать. Минус издержки, остается каких-то пятьдесят. А жене тоже надо дать на жизнь, четверо детей, мать твою, пятый на подходе. Господи, когда эта женщина начнет наконец-то ходить со своим животом к чародейкам? Отложить удастся максимум сорок. Мало. Всё еще слишком мало, чтобы совместно со свояком купить у рыцаря Вернера Паневица мельницу над Видавой. Рыцарь Паневиц, чтоб его за вымогательство черти в аду жарили, желает за мельницу восемьдесят пять гривен…

Надо больше работать. И активнее. А становится опасно. Во Вроцлав вернулся инквизитор Гейнче, будет наверстывать упущенное, за Святым Войцехом уже готовят костры. Агентов в городе невпроворот. Кучера фон Гунт вынюхивает и выслеживает. Епископ стал подозрительно любезен… Словно что-то подозревает…

И Грелленорт. Грелленорт два раза посмотрел на меня странно».

За спиной что-то зашуршало. Крейцарек вздрогнул и вскочил, хватаясь за нож и одновременно складывая пальцы в магическую комбинацию.

«Это только крыса. Только крыса».


Конрад из Олесницы в тот вечер не был один в своих палатах, Стенолаз знал об этом, догадывался, кого застанет. Сплетня о новой епископской любовнице быстро разлетелась по Вроцлаву, так же быстро перестала быть сплетней, а стала самой официальной информацией. Семнадцатилетняя Клаудина Гаунольдовна не была первой мещанской дочерью, на которую епископ положил глаз, и которая стала в результате этого carnaliter copulata. Клаудина была, однако, первой, с которой патрициат повел себя так, как ему пристало. То есть, как нувориш. К епископской резиденции прибыла официальная делегация вроцлавских патрициев. Чтобы официально требовать за невинность Клаудины финансового возмещения. Епископ заплатил, не моргнув глазом. Все были довольны.

Официально оплаченная Клаудина, дочь вельможных Гаунольдов, сидела на турецком табурете возле епископа, занимаясь тем, чем обычно, то есть, объедаясь засахаренными фруктами и раскрывая свои прелести. Блестяще-золотые волосы она распустила, как замужняя женщина и то и дело выпячивала привлекательный бюст, вполне хорошо видный в глубоком декольте. Каждый раз, когда вкладывала в карминовые губы засахаренный фрукт она замирала на время достаточно долгое, чтобы иметь возможность полюбоваться подаренными епископом перстнями.

— Милости прошу, Биркарт.

— Да бережет Бог вашу милость.

Клаудина Гаунольдовна подарила ему томный сапфировый взгляд и вид дорогой туфельки из-под края платья. Стенолаз знал, что при ней можно было спокойно говорить обо всём. Необычайную красоту и незаурядные достоинства тела природа уравновесила недостатками. Главным образом — в мозгах.

Епископ глотнул из кубка. Несмотря на поздний час на вид он был совершено трезв. В последнее время это случалось всё чаще. Стенолаз заметил себе в памяти, чтобы при случае прижать и вынудить дать показания епископского лекаря. Потому что это могло быть симптомом болезни. Или ее результатом.

— Что там у тебя, Биркарт? Не произошло ли с тобой случайно в последнее время… какое-то происшествие?

— Происшествие? Нет.

Клаудина ущипнула епископа за ляжку. Конрад протянул руку и пощекотал ей шею, как кошке.

— По одному делу, — Конрад поднял глаза, — я не успел тебя расспросить. Твоих людей, знаешь, кого я имею ввиду, гуситы перебили под Велиславом. Сколько надо времени, чтобы завербовать новых? Когда можно на это надеяться?

— Чем неожиданнее радость, тем она больше, — съязвил Стенолаз. — Надейся смело, пока живо тело.

Клаудина гортанно засмеялась, но епископ был не в настроении.

— Брось свои шутки! — гаркнул он. — Видали весельчака! Твои Всадники срочно нужны мне. Желаю иметь их под рукой. Так что отвечай, когда спрашиваю!

— Pax, [довольно, хватит (лат.).] папочка, — сощурил глаза Стенолаз. — Не злись, потому что это вредно. Вино, женщины, пение, а ко всему еще злость. Еще тебя удар хватит. Что касается ответа, то хотел бы, всё-таки, inter nos. [между нами (лат.).]

Епископ жестом приказал Клаудине подняться, а хлопком по круглому задку дал знать, чтобы удалилась. Девушка фыркнула, надула карминовые губы, смерила обоих злым взглядом, забрала из вазы горсть сладостей и пошла, обольстительно виляя бедрами.

— Всадников, — сказал Стенолаз, когда они остались без свидетелей, — я имею под рукой уже сейчас. Несколько человек в Сенсенберге, из старой гвардии. Здесь, во Вроцлаве, я уже успел завербовать с десяток новых.

— Подтверждаются слухи, — епископ смотрел на него из-под опущенных ресниц, — что ты привлекаешь их черной магией, что летят к тебе, как мотыльки на пламя. Жаловался Гайн фон Чирне, командир наемников, что с его хоругви [войсковая единица.] дезертируют прохвосты, один другого хуже. Но чтоб иоанниты? Потому что магистр фон Шлибен тоже жаловался.

— Я знаю, что тебе спешно, папочка. Поэтому и не перебираю, беру, что попало, ганджйа и гашш’иш сделают свое. Кто-нибудь еще на меня жаловался?

— Ульрик Пак, хозяин Клемпины, — в голосе Конрада зазвучала насмешка. — Но в другой области. Не узнаю тебя, сынок. Ты и барышня?

— Оставь это, епископ. А Пака утихомирь.

— Я уже это сделал. Не пришлось специально стараться. Возвращаясь ad rem: [к делу (лат.).] итак, у тебя есть готовые люди. Они в состоянии будут обеспечить мне безопасность? Охрану? Если бы вопреки твоему мнению Рейнмар из Белявы всё-таки планировал на меня покушение?

— Рейнмар из Белявы не планирует покушение. Поэтому, если мои люди тебе нужны только…

— Не только, — прервал епископ.

Какое-то время они молчали. Из дамских палат слышался лай итальянского пёсика и мелодичный голос Гаунольдовны, осыпающей служанок бранью.

— Времена настали ненадежные и плохие, — прервал тишину Конрад из Олесницы. — А самое худшее еще впереди. Хватило нескольких еретических набегов, чтоб потрясти Силезию. Люди стали неустойчивыми, в худое время быстро забывают о десяти заповедях, о ценностях, о чести, об обязательствах, о клятвах. Слабые люди забывают о союзах, а самые слабые начинают искать спасения в договоре с врагом. Перестают помнить, что такое закон, что такое общественный строй, что такое amor patriae. [любовь к отчизне (лат.).] Падают духом. Забывают о Боге. О том, что они Богу должны. Ба, Бог с Богом, они осмеливаются забывать о том, что должны мне.

— Таких людей, сынок, — продолжил он после минуты молчания, — надо будет завернуть с неправильной дороги. Преподать им урок патриотизма. А если этого будет мало, надо будет…

— Убрать их из этой юдоли слёз, — закончил Стенолаз, — взвалив вину на демонов или гуситских террористов. Будет сделано, епископ. Лишь укажи и дай приказ.

— Такой ты мне нравишься, Биркарт, — вздохнул епископ. — Именно такой.

— Знаю.

Молчали оба.

— Полезная вещь, — во второй раз вздохнул епископ, — терроризм. Сколько вопросов решает. Как мы бы без него обходились? Кого бы мы во всём обвиняли, на кого всё сваливали? Vero, если бы терроризма не существовало, его надо было бы выдумать.

— Ну, пожалуйста, — улыбнулся Стенолаз. — Мы думаем одинаково, даже слова используем идентичные. А ты всё еще от меня отказываешься, папулька.


Когда они вот так сидели за одним столом, лакомясь щукой в золотом от шафрана желе, никто, абсолютно никто не принял бы их за родных братьев. Но вопреки видимости они были родными братьями. Старший, Конрад, епископ Вроцлава, имел внешность настоящего Пяста, могучего, румяного и бодрого сибарита. Длинная борода и чуть впалые щеки Конрада Кантнера, князя Олесницы, делали его похожим скорее на отшельника.

— Одни заботы, — повторил Конрад Кантнер, тянясь к миске за очередным куском щуки, — у меня от этих детей, которых я наплодил. Ничего, одни заботы.

— Я знаю. — Епископ кашлянул, протяжно харкнул, выплюнул кость. — Знаю, брат, каково оно. Мне знакома эта боль.

— Моей Агнешке, — Кантнер сделал вид, что не понял, — пошел пятнадцатый. Задумал я, как ты знаешь, выдать ее за Каспара Шлика, полагаю, юнец далеко пойдет, канцлерская голова. Хорошая партия. Люксембуржец пообещал мне этот matrimonium, всё уже было договорено. А сейчас, слышу, он сватает Шлику дочку графа Бертольда из Геннеберга. Лгун гадостный. Этот человек в своей жизни не сказал и слова правды!

— Факт, — епископ облизал пальцы. — Поэтому я не брал бы близко к сердцу. По моему мнению наш милостивый король изволит для временной пользы обманывать и за нос водить именно Бертольда. Ничего. Мы еще крепко, вот увидишь, выпьем на свадьбе Агнешки и Шлика. [См. примечания к десятой главе.]

— Дай Бог! — Кантнер отпил из чаши, отхаркнул. — Но это еще не всё. Пришло мне в голову, понимаешь, свести моего Конрадика с Барбарой, дочерью бранденбургского маркграфа Яна. Поехал я с парнем под Новый год в Шпандау, пускай, думаю, молодые познакомятся. А Конрадик, представляешь, посмотрел и говорит, что нет. Что не хочет ее, потому что толстая. Я ему говорю, пацан, девочке всего лишь шесть годочков, с возрастом похудеет, ясное дело. Это primo, а secundo — любимого тела никогда не много. Когда проведут вас к брачному ложу, будешь иметь полную постель удовольствия, от края до края. А он, ежели ложе заполнять, то предпочитает двумя или тремя тонкими. Ты представляешь, что за наглый сопляк? В кого пошел?

— В нас, — захохотал епископ. — Пястовская кровь, брат, пястовская кость. Но должен сказать тебе откровенно, что ты не самую лучшую партию Конрадку наметил. Нам с Гогенцоллернами не по пути. Они мечтают о союзе с Польшей, плетут заговоры с Ягеллой, плетут заговоры с гуситами…

— Ты преувеличиваешь, — скривился Кантнер. — Ты злишься на старого Фрица Гогенцоллерна, потому что он посватал сына с Ядвижкою Ягеллонкою. Но дело в том, что Гогенцоллерны поднимаются. А с теми, которые поднимаются, надо держаться вместе, создавать родственные отношения. И еще что-то тебе скажу.

— Скажи.

— Ягеллоны тоже поднимаются. Королевичу Владиславу пять годочков. Анусе, моей самой младшей, тоже пять.

— Шутки шутить вздумал, — нахмурил брови епископ, — или спятил. С чем ты вздумал пястовскую кровь мешать?

— Я вздумал пястовскую кровь на польский трон вернуть, — выпрямился Кантнер. — На Вавель! А тебя ненависть ослепляет. Ты изменений не замечаешь. Gott im Himmel! [Бог в небе (нем.).] Разве ты не видишь, что мир изменился? Речь идет о будущем Силезии. Гуситы стали силой, сами мы им не противостоим! Нужна помощь. Настоящая. Сильная. А мы что делаем? Стшелинский союз, Бишофвердский договор, съезд в Свиднице, твою мать, зря время тратим. Шесть Городов, саксонский курфюрст, Мейсен — какие из них союзники? Из них каждый себе на уме, потому что у всех одинаково портки трясутся перед гуситами. Если чехи двинут на нас, лужичане и саксонцы в замках попрячутся, и носа не покажут. Нам на помощь не придут. А мы — им, если бы чехи по нам ударили…

— К чему ты клонишь, брат? Вижу ведь, что клонишь.

— Прими… — Кантнер запнулся. — Прими посла. Поступай, как знаешь, ты в Силезии наместник. Но прими. Выслушай.

— Бранденбург? — криво ухмыльнулся еписком. — Или поляки?

— Посланник Збышка Олесницкого, епископа краковского. Встретились по дороге. Поговорили… О том, о сём…

— Ну да. Кто такой?

— Анджей из Бнина.

— Не знаю, — сказал епископ. — Но пока дело до аудиенции дойдет, ручаюсь, буду знать о нем всё.


Анджею из Бнина не было еще тридцати лет, он был видным мужчиной, черноволосым и смуглым. Магистр Краковской Академии, королевский секретарь, победзиский пресвитер, ленчинский и познаньский каноник — он делал в Польше стремительную карьеру в духовной иерархии. Амбициозный, даже чуть сверх меры, он метил в епископы, не ниже. [См. примечания к десятой главе.] По слухам, пользовался большим доверием Олесницкого. А это удавалось не каждому.

— Збигнев Олесницкий, епископ краковский, — продолжал он спокойно, — это самый усердный candor fidei catholicae, наиболее ожесточенный perseguens вероотступничества и еретичества. Negotium fidei, борьба за веру — это для для краковского епископа самое важное дело. Епископ считает, что борьба с ересью так же важна, если не более важна, как и битва с язычниками за святой Sepulchrum. Епископ понимает, что такое Crux cismarina, крестовый поход по эту сторону моря. В частности потому, что это наша общая сторона моря. Епископ просил вам сказать вот что: мы с вами по одну и ту же сторону моря. Краков или Вроцлав, мы на одной стороне, на одном берегу. А перед нами поднимается волна ереси, готовая залить и затопить этот берег.

— Для меня не новость, — кивнул головой Конрад, епископ Вроцлава, — что Збышко Олесницкий видит и понимает угрозу ереси.

Это не ново и совсем не удивительно. Збышко в кардиналы готовится, а как же будущему кардиналу закрывать глаза на ересь? Как же ему еретикам спуску давать? Как же не понимать, что то, что творится в Чехии, для нас в тысячу раз важнее, чем Заморье, [Заморье — общее название христианских стран, основанных после первого крестового похода.] Иерусалим, Гроб Господень и другие выдумки? Это верно, что гуситская зараза не за морем, а здесь, у нас. Верно и то, что спасти нас может только Crux cismarina. Поэтому я спрашиваю: где польские хоругви, идущие на Чехию крестовым походом? Почему до сих пор их не видно? Неужели так трудно краковскому епископу намылить дерзкие шеи шафранцам и другим гуситским приспешникам? Так уж трудно, наконец, намылить шею дряхлеющему Ягелле?