Если вам понравилась книга, вы можете купить ее электронную версию на litres.ru

— Чуть-чуть, но я в порядке, в порядке… Продолжайте. Что случилось потом?


Он наклонился ко мне, помог поправить плед…

— А ничего. Потом… Я же говорил тебе, что тогда пережил лучшее… Потом я… Это было… Потом все было далеко не так весело.

— Но не сразу.

— Нет. Не сразу. Было еще кое-что… Но все то время, что мы потом провели вместе, казалось мне украденным…

— У кого?

— У кого? Или у чего? Если бы я только знал…

Итак, после встречи я сложил бумаги и завинтил колпачок на ручке. Встал, пожал руку моим мучителям и вышел. В лифте, когда закрылись двери, мне и вправду показалось, что я проваливаюсь в какую-то черную дыру. Я был опустошен, выжат, к глазам подступали слезы. Нервы сдавали, наверное… Я чувствовал себя таким ничтожным, таким одиноким… Да, это главное — одиноким. Я вернулся в свой номер в гостинице, заказал виски, приготовил себе ванну. Я даже не знал ее имени. Я ничего о ней не знал. Перечислял, загибая пальцы, то, что мне было известно: она замечательно говорит по-английски. Она умна… Очень умна. Слишком умна? Ее познания в области техники, науки и черной металлургии просто ошеломили меня. Она брюнетка. Очень хорошенькая. Рост… Ну, примерно… 1 метр 66 сантиметров… Она надо мной посмеялась. Не носила обручального кольца, а под одеждой угадывался самый восхитительный в мире животик. Она… Что еще сказать? По мере того как остывала вода в ванне, таяли мои надежды.

Вечером я отправился ужинать с партнерами из «Комекса». Ничего не ел. Кивал. Отвечал наугад да или нет. И думал только о ней.

Постоянно, понимаешь?

Он опустился на колени перед камином и медленно подкачал мехи.


— Когда я вернулся в гостиницу, портье протянула мне ключ и записку. На бумажке мелким почерком было написано: «Так это неправда?»

Она сидела в баре и смотрела на меня с улыбкой.

Пока я шел к ней, я потихоньку бил себя в грудь.

Постукивал по моему бедному сердцу, чтобы оно забилось.

Я был так счастлив. Я ее не потерял. Пока не потерял.

Счастлив и еще удивлен, потому что она переоделась. Теперь на ней были старые джинсы и какая-то бесформенная майка.

— Вы переоделись?

— Ну… Да.

— Почему?

— Когда вы видели меня днем, я была в «маскарадном костюме». Я всегда так одеваюсь, когда работаю с китайцами старой закалки. Заметила, что им это нравится, стиль old-fashioned [Старомодный (англ.).], их это успокаивает… Не знаю, как это объяснить… Они мне больше доверяют. Я маскируюсь под старую деву и становлюсь безобидной.

— Но вы вовсе не были похожи на старую деву, уверяю вас! Вы… Вы были очень красивы… Вы… Я… Ну, в общем, по-моему, зря…

— Зря я переоделась?

— Да.

— Вы тоже предпочитаете видеть меня более безобидной?

Она улыбалась. Я таял.

«Не думаю, что вы менее опасны в той коротенькой зеленой юбочке. Вот уж нет, отнюдь нет, совсем нет».


Мы заказали китайское пиво. Ее звали Матильда, ей было тридцать, и то, что она так поразила меня своими знаниями специальной лексики, не было ее личной заслугой: отец и двое ее братьев работали на компанию «Шелл», и потому она знала всю терминологию наизусть. Матильда успела пожить во всех нефтедобывающих странах мира, сменила пятьдесят школ и выучила тысячи ругательств на всех языках. У нее, по сути дела, и дома-то своего не было. И имущества тоже. Только воспоминания. И друзья. Она любила свою работу. Переводить мысли и жонглировать словами. Сейчас она в Гонконге, потому что тут работы хоть отбавляй. Она любила этот город, где небоскребы вырастают за ночь, а на каждом шагу попадаются сомнительные забегаловки, где можно перекусить. Ей нравилась энергия этого города. В детстве она провела несколько лет во Франции и время от времени ездит туда повидаться с кузенами. Однажды она купит там дом. Любой, и неважно где. Только бы там были коровы и камин. Она тут же со смехом призналась, что коров на самом деле боится! Она таскала у меня сигареты из пачки и, прежде чем ответить на мой вопрос, всякий раз поднимала глаза к потолку. Меня она тоже кое о чем спрашивала, но я отмахивался, мне хотелось слушать ее, я слушал звук ее голоса, этот едва уловимый акцент, старомодные выражения, непонятные словечки. Я ловил их на лету, хотел пропитаться ею, запомнить ее лицо. Я уже обожал ее шею, руки, форму ногтей, по-детски выпуклый лоб, прелестный маленький носик, родинки, серьезные глаза и круги под ними… Я совершенно впал в детство. Опять улыбаешься?

— Я вас не узнаю…

— Тебе все еще холодно?

— Нет, все в порядке.

— Она меня завораживала… Я хотел, чтобы Земля перестала вращаться. Чтобы эта ночь никогда не кончалась. Я не хотел с ней расставаться. Никогда. Хотел просто сидеть в этом кресле и слушать, как она рассказывает мне о себе до скончания времен. Я хотел невозможного. Сам того не ведая, я открывал для себя силу нашего будущего романа… остановившееся время, неощутимое, неудержимое, ускользающее. Но вот она поднялась. Сказала, что завтра ей рано вставать. Завтра ей снова работать на Сингха. Она любит, конечно, этого старого лиса, но должна выспаться, потому что он ужасен! Я тоже встал. Сердце опять дало сбой. Я боялся ее потерять. Бормотал что-то невнятное, пока она надевала куртку.

— Простите, не поняла?

— Ябоваспотрять.

— Что вы говорите?

— Говорю, что боюсь вас потерять.

Она улыбнулась. Ничего не сказала. Улыбалась, покачиваясь с пятки на носок, держась за воротник куртки. Я поцеловал ее. Губы ее не разомкнулись. Я поцеловал ее улыбку. Она покачала головой и легонько меня оттолкнула.

Я едва не упал.

***

— И все?

— Да.

— Не хотите рассказывать, что было дальше? Детям до шестнадцати смотреть не разрешается?

— Вовсе нет! Конечно нет, милая моя… Она ушла, а я снова сел. Провел остаток ночи в мечтах, положил на колено ее записку и разглаживал ее. Ничего скабрезного, как видишь…

— Разве что ваше колено?

— Какая же ты дурочка.

Я хихикнула.

— Но зачем она тогда пришла в бар?

— Именно этот вопрос я задавал себе той ночью, и на следующее утро, и день спустя, и много-много дней подряд до следующей встречи…

— А когда вы снова увиделись?

— Через два месяца. Она неожиданно появилась августовским вечером у меня на работе. Я никого не ждал. Вернулся чуть раньше из отпуска, чтобы спокойно поработать. Но дверь открылась, и на пороге стояла она. Зашла случайно. Наудачу. Возвращалась из Нормандии, ждала звонка подруги, открыла телефонный справочник и… вот.

Она принесла мне ручку, которую я оставил на другом конце земного шара. Забыла вернуть мне в баре, но на сей раз сразу начала шарить в сумке.

Она не изменилась. Знаешь, я ее не идеализировал.

— Не хотите же вы сказать, что… только за тем и пришли? Чтобы отдать мне ручку? — спросил я.

— Именно за этим. Ручка ведь замечательная. Я подумала, что вы ею дорожите.

Она протянула ее мне с улыбкой на губах. Это была шариковая ручка Bic. Красная.

Я не знал, что делать. Я… Она обняла меня, она поймала меня врасплох. Мир принадлежал мне.


Мы гуляли по Парижу, взявшись за руки. От Трокадеро до острова Сите, вдоль Сены. Это был великолепный вечер. Жаркий. Мягкий свет заливал улицы. Солнце никак не решалось закатиться за горизонт. Мы напоминали двух туристов — беззаботных, восхищенных, куртки накинуты на плечи, пальцы переплетены. Я изображал гида. Я не ходил так по Парижу уже много лет. И снова открывал для себя мой город. Мы поужинали на площади Дофин и провели несколько следующих дней в ее гостиничном номере. Помню первый вечер. Соленый вкус ее кожи. Она, наверное, искупалась прямо перед отъездом. Я встал ночью, потому что хотел пить. Я… Это было чудесно.

Чудесно и совершенно фальшиво. Все было подделкой. Жизнь не была жизнью. Париж не был Парижем. На дворе стоял август. Я не был туристом. Не был холостяком. Я лгал. Лгал себе. Себе, ей, моей семье. Она все чувствовала, и когда наступило время похмелья и телефонных звонков, и я совсем заврался, она уехала.

В аэропорту она сказала:

«Я попытаюсь жить без вас. Надеюсь, у меня получится…»


Мне не хватило смелости поцеловать ее.

Вечером я отправился ужинать в бар. Я страдал. Страдал так, словно мне чего-то не хватало, как будто мне ампутировали руку или ногу. Невероятное ощущение. Я не понимал, что со мной происходит. Помню, что нарисовал на бумажной скатерти два силуэта. Левый изображал ее анфас, правый — со спины. Я пытался припомнить точное количество и расположение ее родинок, и официант, подойдя принять заказ, спросил, не иглоукалыватель ли я. Я не понимал, что именно со мной случилось, но чувствовал, что это очень серьезно! Несколько дней я был самим собой. Я был просто я. С ней я сам себе казался хорошим человеком… Вот так, просто и ясно. Я и не знал, что могу быть хорошим человеком.

Я любил эту женщину. Любил Матильду. Любил звук ее голоса, ее острый ум, ее смех, ее взгляд на мир, ее фатализм, свойственный людям, которые много путешествуют по свету. Любил ее смех, любознательность, скромность, ее позвоночник, полноватые бедра, молчаливость, нежность и… все остальное. Все… Все. Я молился, чтобы она не смогла больше жить без меня. Я не думал о последствиях. Я только что открыл для себя, что жить гораздо веселее, если ты счастлив. Мне понадобилось сорок два года, чтобы сделать это открытие, и я пребывал в таком восхищении, что запрещал себе портить удовольствие, заглядывая в будущее. Я был похож на волхва, увидевшего чудо в яслях…


Он снова налил нам выпить.

— С этого момента я и стал трудоголиком — workoholic, как говорят американцы. Почти все время проводил на работе. Приходил раньше всех, а уходил последним. Работал по субботам, а по воскресеньям, дома, места себе не находил. Хватался за все что попало. Я таки урвал тот тайваньский контракт и получил большую свободу маневра. Пользовался этим, предлагая все новые и новые проекты. Более или менее приемлемые. И всему этому, всем этим бессмысленным часам, дням было единственное объяснение: я надеялся, что она позвонит.

Где-то на этой планете находилась женщина — может, в двух шагах, а может, в десяти тысячах километров, и единственное, что имело значение, — чтобы она могла мне позвонить.

Я верил. Я был полон сил. Думаю, я был счастлив в то время, потому что знал: пусть мы не вместе, она существует. Само по себе это уже было чудом.

Она дала о себе знать за несколько дней до Рождества. Собиралась приехать в Париж и спрашивала, сможем ли мы пообедать вместе на следующей неделе. Мы назначили встречу в том же маленьком винном баре, только вот лето уже прошло, и когда она захотела взять меня за руку, я поспешно ее отдернул. «Вас что, здесь знают?» — спросила она, морща носик.

Я оскорбил ее. И чувствовал себя несчастным. Я протянул ей руку, но она не сделала ответного движения. Время шло, а мы все еще были не вместе. Тем же вечером мы встретились в той же гостинице, только в другом номере, и я смог наконец прикоснуться к ее волосам и ожил.

Я… Я любил заниматься с ней любовью.

Назавтра мы встретились там же и на следующий день тоже… Был канун Рождества, близилось расставание, я хотел спросить ее о планах, но не смел. Страх был сильнее меня. От него так сводило живот, что я даже улыбнуться ей не мог.

Она сидела на кровати. Я прижался к ней, положив голову ей на колени.

— Что с нами будет? — спросила она.

Я промолчал.

— Знаете, когда вы ушли вчера посреди ночи, оставив меня одну в этой комнате, я сказала себе, что такого больше не будет. Никогда, слышите? Никогда… Я оделась и вышла. Я не знала, куда пойти. Я не хочу снова пережить такое, не хочу лежать в постели и смотреть, как вы одеваетесь и уходите. Это слишком жестоко.

Она с трудом выговаривала слова.

— Я поклялась, что больше ни один мужчина не заставит меня страдать. Я этого не заслуживаю, понимаете? Не заслуживаю. Потому-то и спрашиваю: что с нами будет?

Я молчал.

— Молчите? Так я и думала. Да и что, собственно, вы можете мне сказать? Что вы можете сделать? У вас жена и дети. А я, кто я такая? Я почти ничего не значу в вашей жизни. Живу так далеко… Так далеко и так странно… Ничего не умею делать, как другие люди. У меня нет ни дома, ни мебели, ни кошки, ни поваренной книги, ни планов. Я считала себя умнее всех, думала, что понимаю жизнь лучше остальных, радовалась, что не попалась в ловушку. А потом появились вы, и вот я совершенно запуталась.

Мне теперь хочется остановиться, прервать этот бег, потому что жизнь с вами прекрасна. Я говорила, что попробую жить без вас… Я пробую, пробую, но у меня не слишком получается, я все время думаю о вас. И вот я спрашиваю — наверное, в последний раз, — как вы намерены поступить со мной?

— Буду любить вас.

— А еще?

— Обещаю, что никогда больше не оставлю вас одну в гостиничном номере. Клянусь.

Я уткнулся лицом ей в колени. Она потянула меня за волосы, заставила поднять голову.

— И это все?

— Я люблю вас. Я счастлив только рядом с вами. Люблю только вас. Я… Я… Доверьтесь мне…

Она отпустила мою голову, и разговор на этом закончился. Я нежно овладел ею, но она осталась безучастной — просто не сопротивлялась. В этом была вся разница.


— И что же было потом?

— Потом мы впервые расстались… Я говорю «впервые», потому что мы столько раз расставались… А потом я ей позвонил… Умолял ее… Придумал повод для поездки в Китай. Увидел наконец, как она живет, познакомился с ее квартирной хозяйкой…

Неделю я жил в ее квартире и, когда она уходила на работу, изображал сантехника, электрика, маляра. Любезничал с мадемуазель Ли, которая проводила дни, напевая и лаская своих птичек в клетках. Матильда показала мне гавань и сводила в гости к старой англичанке, полагавшей, будто я — лорд Маунтбэттен! И я «соответствовал», уж ты мне поверь!..


— Ты понимаешь, что все это значило для меня? Для маленького мальчика, которому не хватало духу подняться на седьмой этаж?

Вся моя жизнь была заключена в пространстве между двумя округами Парижа и маленьким загородным домиком. Я никогда не видел родителей счастливыми, мой единственный брат умер, задохнувшись, я женился на первой же своей девушке — сестре одного из приятелей, — потому что не сумел вовремя «смыться»…

Вот такой была моя жизнь. Такой…

Понимаешь, о чем я? Мне казалось, что я заново родился. У меня было чувство, что все начинается сегодня, в ее объятиях, у темной воды, плещущейся рядом с домом, в сырой каморке мадемуазель Ли…

Он замолчал.

— Вы поженились из-за Кристин?

— Нет, это было до нее… А тогда случился выкидыш.

— Я не знала.

— Никто не знал. Да и зачем было кому-то сообщать? Я женился на девушке, которую любил, — как любят юных девушек. Романтическая и чистая любовь. Первые волнения и тревоги… Свадьба вышла грустная. Мне все казалось, что я снова прохожу первое причастие.

Сюзанна тоже вряд ли предполагала, что все пройдет по, так сказать, укороченному сценарию… Она разом утратила и молодость, и иллюзии. Мы все это потеряли, а мой тесть приобрел идеального зятя. Я закончил Высшее горное училище — он и мечтать не мог о лучшей партии для дочери, сыновья-то его были… гуманитариями. Он всегда произносил это слово сквозь зубы.

Мы с Сюзанной не испытывали безумной любви, но покорились судьбе. В те времена одно вполне замещало другое.

Вот я рассказываю тебе все это, хотя не уверен, что ты способна понять… Жизнь так изменилась… Кажется, будто миновали два столетия, а не сорок лет. В те годы девушки выходили замуж, если у них случалась задержка. Для вас это доисторические времена.


Он потер лицо руками.

— Так на чем я остановился? Ах да…

Я говорил, что оказался на другом конце Земли с женщиной, которая зарабатывала на жизнь, порхая с континента на континент, и, кажется, любила меня таким, каким я в действительности был, любила за то, что было у меня внутри. Эта женщина любила меня, не побоюсь этого слова… да — нежно. Все это было так ново. Экзотично. Великолепная женщина, которая, затаив дыхание смотрела, как я ем суп из кобры с хризантемами.

— Вкусный был суп?

— По мне, так чуточку слишком «слизистый»…

Он улыбался.

— И когда я снова сел в самолет, впервые в жизни я не боялся. Я говорил себе: пусть хоть взорвется, хоть рухнет на землю и разобьется — плевать!

— Почему?

— Почему?

— Ну да, непонятно… Я бы чувствовала прямо противоположное… Твердила бы про себя: «Теперь я знаю, почему испытываю страх, и этот чертов самолет просто не имеет права упасть!»

— Ты права. Так было бы правильнее… Тут-то собака и зарыта — я этих слов не произносил. Может, я даже почти надеялся, что он рухнет… Всё так упростилось бы…

— Вы встретили женщину своей жизни и думали о смерти?

— Я не говорил тебе, что хотел умереть!

— Конечно, конечно. Я тоже этого не говорила. Но вы об этом думали…

— Я думаю об этом каждый день. Ты нет?

— Нет.

— Полагаешь, твоя жизнь чего-нибудь стоит?

— Ну… Да… Чего-то стоит… И потом, у меня есть девочки…

— Да это веская причина.

Он поглубже устроился в кресле, и я больше не видела его лицо.

— Да. Согласен — это выглядело абсурдно. Но я только что был так счастлив… Бесконечно счастлив… Я был озадачен и слегка напуган. Неужели это нормально — быть таким счастливым? Это справедливо? Какую цену я должен буду за это заплатить?

Потому что… Не знаю, в чем тут дело — в моем воспитании или в том, что внушали мне святые отцы. А может, все дело в моем характере? Вряд ли я сумею все это объяснить, но одно не подлежит сомнению: я всегда сравнивал себя с рабочей лошадкой. Мундштук, повод, шоры, оглобли, лемех, ярмо, тележка, борозда… И так далее, и тому подобное… С детских лет я хожу по улицам, уставясь носом в землю, как будто это сухая корка, которую необходимо пробить.

Женитьба, семья, работа, отношения с людьми… Через все это я продирался, не поднимая глаз и сжав зубы. С опаской, с недоверием. Кстати, я хорошо играл в сквош — и не случайно: мне нравилось ощущение тесного замкнутого пространства, я любил лупить изо всех сил по мячу, чтобы он летел назад со скоростью пушечного ядра. Я это просто обожал.

— Ты любишь сквош, я — йокари, этим все сказано… — подвела как-то вечером итог Матильда, массируя мое разболевшееся плечо. Помолчав минуту, она добавила: — Подумай над моими словами, в этом что-то есть. Люди суровые в душе, жесткие, непримиримые кидаются на эту жизнь и все время причиняют себе боль, тот же, кто мягок… нет, не то слово… кто гибок, податлив, меньше страдает от ударов судьбы… Думаю, тебе стоит переключиться на йокари, эта игра гораздо забавней. Ударяешь по мячику, который держишь на веревочке, и не знаешь, куда именно он вернется, но точно знаешь, что вернется, обязательно — в этом-то весь кайф. Мне иногда кажется, что я… Что я — твой шарик-йокари…

Я не ответил, и она продолжила молча массировать мне плечо.


— Вы никогда не думали начать все сначала — с ней?

— Да конечно думал. Тысячи раз. Тысячу раз хотел, и тысячу раз отступал… Подходил к краю пропасти, наклонялся и в ужасе отбегал. Я чувствовал ответственность за Сюзанну, за детей.

Ответственность за что? Еще один тяжелый вопрос… Я взял на себя обязательства. Подписался, наобещал и должен выполнять. Адриану было шестнадцать, и ничего с ним не ладилось. Он переходил из одного лицея в другой, писал на стенках лифта No future [Будущего нет (англ.).] и мечтал об одном: отправиться в Лондон и вернуться оттуда с ручной крысой на плече. Сюзанна была в отчаянии. Она не могла овладеть ситуацией. Кто подменил ее маленького мальчика? Впервые в жизни у нее из-под ног уходила почва, она сидела вечера напролет, не произнося ни слова. Я был не в состоянии окончательно ее добить. И потом, я говорил себе… Говорил, что…