Взглянул жалобно на Садовникову:
— Таня, пожалуйста. Я понимаю, что веду себя как последний подлец. Но поехали вместе, а? Я один просто не выдержу.
На пляж Полина Матвеевна, как и все местные, ходить не любила, но сын выкрутил руки: «Без свежего видео не приезжай». Смешной он, с недавних времен столичный житель. Полжизни потратил, чтобы из родной Абрикосовки в Москву перебраться, а теперь по морю скучает. Но воля потомка — закон. Придется исполнять просьбу.
Сын, когда изредка навещал родные края, всегда ездил на отдаленный пляж в трех километрах от поселка. Добираться, если без машины, муторно, зато народу поменьше, чем на центральном. Плюс вода чище, музыка не орет и дельфины иногда показывались. Понятно, что видео надо здесь снимать.
Полина Матвеевна дождалась, когда будет солнечный денек, отыскала в шкафу заброшенный купальник и отправилась. Летом, по жаре, пешком сюда тяжко, но по приятной осенней прохладе дотопала с удовольствием. На центральном пляже народу полно, пусть и сентябрь, а здесь красота, тишина. Приезжих почти нет — сплошные знакомые лица. Местный, так сказать, истеблишмент — все на машинах, приезжают освежиться после трудов праведных. Полина Матвеевна и до воды не дошла — то с директором овощебазы поболтать, то с врачихой участковой посплетничать. Пока языком чесала, солнце начало стремительно клониться к закату. Пришлось срочно заканчивать общение, вспоминать, зачем пришла. Подошла вплотную к морю, начала снимать видео. Чтобы обязательно в кадр пирс попал (сколько с него сыном напрыгано) и мыс, за который мальчишки ходили жечь костры и искать клады.
Когда краешек заходящего солнца коснулся кромки моря, еще и с дельфинами повезло — выпрыгнули два, друг за другом. Очень эффектно получилось, мальчик ее будет доволен.
Поручение, ф-фух, выполнено, неужели теперь купаться? А может, и не надо — осень, небо стремительно сереет, холодный ветер задул. Но все-таки скинула платье, осталась в купальнике — зря, что ли, тащилась в такую даль?
Хотела, как молодежь, в воду с разбега, но едва сосчитала про себя до трех и собралась, услышала:
— Добрый вечер!
Очередной знакомый из местных на пляже припозднился. Обернулась — ба, так это миллионеры новоиспеченные, немолодая пара. По именам Полина Матвеевна их не помнила, только фамилию общую (Плужины). Что они делают тут — могли бы с такими деньгами под солнцем Майами греться? Ну или на Кубе точно.
— Не отпускают родные пенаты? — весело обратилась.
Супруги переглянулись. Она продолжала:
— Я б и минуты в вашем положении в Абрикосовке не осталась.
— А куда нам деваться-то? — спросил в удивлении муж.
— Под пальмы! В настоящее лето! Пина-коладу пить!
— Так у нас вроде своя пальма есть, — сказала жена.
— В смысле? Вы ведь дом продали?
— Хотели продать. Но не вышло.
— Как не вышло?!
— Не успели. Михалыч умер, а сын сказал: ему не надо.
Полина Матвеевна замерла.
Только что серое небо стремительно окрашивалось в темные краски ночи, на воде поднималась рябь.
— Вы купаться собирались? Идите скорее, а то совсем холодно будет, — заботливо сказала Плужина.
Полина Матвеевна побледнела.
— Нет. Наверно, не пойду. Что-то нехорошо.
— Может, валидол? У меня есть! — засуетился ее супруг.
— Нет, нет. Ничего не надо.
Полина Матвеевна отвернулась от пожилой четы, быстро надела платье и двинулась прочь. Сердце сковало ледяным холодом. Что она натворила?!
Юрий Михайлович как родился в Абрисовке — семьдесят шесть лет назад, — так в ней и умер. Никогда не тянуло в другие края. А если все-таки уезжал по делам или в отпуск, на второй день начинал скучать — по родной улочке, небу над своим домом, пышнозеленым горам, что окружали поселок.
Даже когда поступил в техникум — недалеко, в краевом центре, — быстро стал киснуть, перевелся на заочное и вернулся домой.
Жена — тоже из местных — его восторгов не разделяла и Абрикосовку величала дырой. Постоянно пыталась сманить — в Питер, Москву, Германию или хотя бы в Ессентуки. В итоге сбежала одна. Просто собрала чемодан, когда Юрий Михайлович был на работе, и исчезла. Сын, маленький Дениска, напрасно ждал, что мама заберет его из садика. Когда к шести вечера всех детей разобрали, мама не пришла и на звонок не ответила, воспитательница вызвала отца. Юрий Михайлович примчался, посадил плачущего мальчика к себе на мопед — слезки сразу высохли.
— Поехали саслыцок кусать! — попросил Дениска.
— Вот еще глупости. Дома супа поедим, мама обещала сварить.
Но застали тишину и записку на столе: «Юра, прощай, я ухожу. Делить ничего не будем, Дениса оставляю тебе».
Холодное краткое послание Юрия Михайловича просто убило.
Денис читать умел. Проглядел записку, серьезно спросил:
— Ты будесь ее искать?
— Зачем нам с тобой нужны предатели? — пожал плечами отец. И попросил сына: — Кулинарную книгу из шкафа достань. Будем учиться сами кашеварить.
Соседки ахали: «Как будете одни, без женской руки?»
Но справлялись неплохо. Юрий Михайлович вполне преуспел в приготовлении каш, лечении детских простуд и даже штопать научился. Книг по педагогике не читал — воспитывал сына по собственному разумению. С малых лет — уметь убрать в доме, постоять за себя и принять собственное решение. Денису нравилась техника — пожалуйста, учил младшеклассника обращаться с болгаркой, за штурвал своего катера сажал. Захотел котенка? Не вопрос. Но ухаживать и едой обеспечивать — из собственных средств, на спасательной станции как раз нужен подсобник на подработку.
Денис мечтал стать то капитаном, то владельцем автосервиса, и Юрий Михайлович никогда не подрезал крылья. Сын с десяти лет сам выходил в море и перебирал движок у мопеда.
Одно его в ребенке огорчало: рано стали проявляться материнские гены. Тоже скучно ему в тихой Абрикосовке. Идут на катере, и Денис вздыхает мечтательно: «Вот бы в Турцию махнуть!» А когда со школой на экскурсию ездили в пещеры Адыгеи, отбился от коллектива, самостоятельно отправился подземелье исследовать. Учительницу чуть удар не хватил, искали почти два часа.
И трудовая экономная жизнь Дениса тоже не привлекала. С ранних подростковых лет начал упрекать отца, что «унизительно жить на прожиточный минимум».
— Так учись. Институт заканчивай, карьеру строй, — вразумлял отец.
— Чтоб я стал офисной крысой? Да ни в жисть! — усмехался Диня.
И постоянно «мутил бизнес». Сигаретками в школе приторговывал поштучно. Мастерскую подпольную дома устроил — на футболки модные лейблы крепили.
А в шестнадцать лет материнские гены окончательно взыграли. После девятого класса самовольно забрал документы из школы, заявил:
— Учиться больше не буду.
Прежде отец подобные разговоры жестко пресекал — иногда с помощью ремня. Но сейчас на дворе середина девяностых. В стране бардак, на спасательной станции зарплату задерживали по три месяца. Юрий Михайлович без особых успехов пытался прокормить себя и сына с огорода.
А Денис не уставал повторять:
— Болото наша Абрисовка. Поехали, бать, в Москву.
— И что там делать будем?
— Да что угодно! В «Луже» торговать. На курсе доллара химичить.
Безумные мальчишеские планы. Но предложить альтернативу — чтоб сына заинтересовало — Юрий Михайлович не смог.
И в семнадцать лет Диня скопировал предательство матери. Даже записку оставил почти такую: «Пап, уехал. Не ищи».
По идее, можно было написать заявление, вернуть парня домой — все-таки несовершеннолетний. Но Юрий Михайлович сам учил сына, чтоб самостоятельно отвечал за свои поступки. Пусть пробует. Набивает шишки.
В отличие от жены Диня с концами не исчез. Присылал иногда открытки, пару раз денег перевел — приличные суммы.
А в девяносто девятом в дом к Юрию Михайловичу пришла милиция. Сын — который уверял, что занимается исключительно честным бизнесом, — стал фигурантом уголовного дела по фальшивым авизо. Следствие предполагало, что отец прямо или косвенно тоже замешан. Предъявили ордер, обыскали дом. Соседи с любопытством глазели на милицейские машины во дворе и у калитки.
Когда уехали, — естественно, ни с чем, — у Юрия Михайловича и случился первый инфаркт. Он успел вызвать скорую, надолго попал в больницу. А сын не то что не приехал — даже не позвонил. И появился только через несколько лет.
На порог его отец не пустил.
Самолет набрал высоту. Митя устал разглядывать небо над пеленой туч и задремал у иллюминатора. Таня старалась держаться холодно, но рассказ Дениса ее захватил. Прежде тот почти не рассказывал о себе, а подноготную симпатичного мужчины узнать всегда интересно — даже если твердо решила, что ничего общего у тебя с ним не будет.
— Авизо тогда были — золотое дно. Но, конечно, дело опасное. Многие коллеги вообще бесславно полегли, так что в тюрьму пойти был не худший вариант, — продолжал Богатов. — Туда, впрочем, тоже не хотелось. Подсуетился, кого надо подмазал — в итоге проходил свидетелем. Но ледок тонкий, того и гляди в полынью ухнешь. Едва аннулировали подписку о невыезде, адвокат сказал: «Вали-ка ты отсюда. Как можно дальше». Я послушался. Из России сбежал. Устроился на круизный лайнер. Больше года колесил по Карибам, работал дилером в казино. Завязывал заодно полезные связи — на кораблях много интересного народу, а дилерам с игроками болтать не запрещается. Когда контракт истек, задержался в Санто-Доминго. Вел там кое-какой бизнес. Отцу пару раз писал. Он не отвечал, и я думал: злится просто. Адвокат говорил: его тоже хорошо потрясли. Ладно, думал, вернусь в Россию, сразу поеду в Абрикосовку, куплю бате катер новый, извинюсь-покаюсь. А про инфаркт и не знал ничего. Когда смог появиться в стране, первым делом к нему. Специально нагрянул без предупреждения, хотел сюрприз сделать. Но отец меня не простил. Сколько ни пытался объясниться, одно талдычил: «Ты мне не сын. Не имею дела с ворами». Бился, бился, так и плюнул, уехал ни с чем. Несколько раз деньги ему высылал — всегда возвращал, гордец. Сначала я хотел отношения наладить, голову ломал, как к нему подкатить. Но потом подумал: а может, и правильно, что батя знать меня не хочет? С моей тогдашней работой лучше было никаких привязанностей не иметь. Чтобы по больному не ударили.