Если вам понравилась книга, вы можете купить ее электронную версию на litres.ru

— Неужели, — ответил Пушкин.

Он жевал нечто, до чего ему не было никакого дела. Как и до журнала, который тетушка выписывала много лет. После Великого поста он завел привычку завтракать у нее перед службой. Благо жила тетушка на Страстной площади, в двух шагах от сыска. И сытно, и удобно…

— Представь: совсем перестали печатать ребусы и шарады. Вместо головоломок публикуют глупейшую чушь: какие-то спиритические сеансы, заметки о встречах с привидениями, статьи о животном магнетизме… Кого это может интересовать?

— Откажитесь, — равнодушно посоветовал племянник.

— От чего прикажешь мне отказаться? — насторожилась тетушка, думая, что Пушкин опять намекает. С некоторых пор в каждом его слове Агате Кристафоровне чудился намек: будто обвинял ее в авантюре.

— От подписки, — сказал Пушкин, громко прихлебнув из чашки.

— Ах, что говорить о таких пустяках. — Она недовольно отодвинула чашку. — Друг мой, хватит скрывать… Я все вижу… Доверься мне…

Племянник не удостоил тетушку взглядом и доверяться не спешил. Он ел, не понимая вкуса завтрака.

— Вижу, как ты страдаешь, — продолжила она, не дождавшись от Пушкина ответа и решившись идти до конца. — Вижу и всем сердцем хочу тебе помочь… Знаю, как болит твоя душа и разрывается от тоски… Но и ты должен понять: что ей оставалось делать?

Пушкин молча жевал.

— Ты знаешь, что у женщин всего три возраста? — распаляясь, продолжила тетушка. — Вам, мужчинам, этого не понять. Вам все равно сколько: хоть восемнадцать, хоть тридцать… У женщины не так. От шестнадцати до двадцати пяти лет она барышня. В этом возрасте она должна выйти замуж. От двадцати шести до сорока лет она уже женщина почтенных лет. Надежды на брак почти утеряны. А после сорока она навсегда входит в преклонные лета… Тут уже ждать нечего… Конечно, бывают исключения, но мы не о них…

Агата Кристафоровна в порыве откровения не подумала, в какой возраст определила себя. Пушкина больше интересовали остатки яичницы на тарелке, чем возраста женщин.

— И что было делать милой Агате? — воскликнула тетушка. — Ей двадцать шесть, последняя надежда выйти замуж. Конечно, она будет использовать такой шанс… Ты ведь ничего не сделал, ухом не повел, пальцем не пошевелил, чтобы не упустить ее… Ты совершенно не понимаешь женщин, мой дорогой! А теперь сидишь в тоске и печали. Но сделанного не воротишь! Агата для тебя потеряна навсегда. Она уехала в Петербург со своим женихом, там выйдет замуж и больше не вернется. Она исчезла из твоей жизни. И знаешь, кто в этом виноват? Ты один. И только ты! Упустил свой шанс… По своей лени и, извини меня, непроходимой глупости… Хуже Подколесина, честное слово…

Произнеся пламенную речь, Агата Кристафоровна рассчитывала, что племянник бросится просить прощения или хоть слезинку уронит.

Ничего подобного. Пушкин вытер тарелку куском хлеба, что было сущим варварством, но сделало комплимент кулинарным талантам Дарьи, и как ни в чем не бывало допил свой чай.

— Невозможно, — сказал он.

— Что невозможно? — Тетушка уже сердилась по-настоящему.

— Чиновник сыска не женится на преступнице. Даже бывшей.

— Почему же?

— Мадемуазель Керн была и останется воровкой…

— Дурак ты, хоть и чиновник, — в сердцах заявила Агата Кристафоровна. — Мало ли что было у девушки до замужества? Она стала бы чудесной, любящей женой… Но что об этом говорить… Забыли и не поминаем… По глупости, упрямству и гордыне потерял свое счастье…

Пушкин с сытым видом откинулся на спинку стула.

— С чего взяли?

— Что я взяла? — опять услышала намек тетушка.

— С чего решили меня женить? Раньше в этом пороке замечены не были…

Тут терпение Агаты Кристафоровны лопнуло окончательно. Встав из-за стола, она с грохотом отодвинула стул.

— Я хочу женить тебя? Что за вздор! Меня вполне устраивает неженатый племянник. Так хорошо жить одному! Ни жены, ни дома, ни детишек… Похоть в доме терпимости утешил, обеды — в ресторане или у тетушки, прачка постирает и выгладит, портной сорочку сошьет. Чего еще желать тридцатилетнему дураку? Разве чтобы тетка поскорее умерла, тогда и вовсе свобода…

На глазах у нее выступили настоящие слезы. Чего Пушкин не мог допустить.

— Тетушка, что вы хотите от меня?

Именно этого она и ждала. Обожаемый Алёша, которого она вырастила и обучила решать ребусы, свет жизни, бескрайняя любовь, виновник поражения ее великого плана, готов загладить вину. Она промокнула глаза уголком шали.

— Хочу познакомить тебя с одной чрезвычайно милой дамой…

— Свахой?

Догадливость Пушкина иногда раздражала. Агата Кристафоровна виду не показала.

— Ну почему сразу сваха?

— Знакомить с лореткой [Проститутка.] вы бы не стали, — ответил Пушкин и получил увесистый шлепок по затылку.

— Не смей со мной так разговаривать! — напомнила тетушка, кто есть кто. — Ты не у себя в сыске. Там и выражайся… Да, иногда мадам Капустина помогает устраивать счастливые браки. Уважаемая и славная дама, Фекла Маркеловна…

— Тетушка, давайте напрямик к невесте, — попросил Пушкин.

Мужская прямолинейность — хуже иголки под ноготь. Но выбора не было.

— Прекрасная московская семья, давно их знаю. — Тут мадам Львова прочистила горло. Врать она не умела, но признаваться племяннику, что услышала об этом семействе три дня назад, не следовало. — У вдовы Бабановой две дочери, чрезвычайно милые и славные барышни. Такие прелестные цветочки… Одна из них, Астра Федоровна, на этой неделе выходит за графа Урсегова. Ее сестра, Гая Федоровна, будет рада знакомству с тобой… Семья состоятельная, купеческая, вдова наследовала по недавно скончавшемуся мужу свой дом на Тверской и торговлю шерстью под фирмой «К. М. Бабанов и сыновья»…

— Раньше пренебрегали купеческим сословием.

Агата Кристафоровна была готова к трудному вопросу.

— Милый мой, времена меняются… Старые принципы не в чести. Сегодня всяк хорош, у кого счет в банке, акции и состояние…

— Как велико приданое?

Деловитость племянника несколько покоробила. Тетушка грустно улыбнулась.

— Вот познакомишься поближе и узнаешь… Думаю, недостатка не будет…

— Сколько лет невесте?

Кажется, племянник забыл, что тетушка не у него на допросе.

— Исполнилось шестнадцать… Как раз для замужества… Так что скажешь?

Встав из-за стола, Пушкин оправил сюртук и чмокнул родственницу в щеку как хорошо воспитанный мальчик.

— Нет.

Она накрепко вцепилась в его рукав.

— Алексей. — Так называла племянника, когда сердилась. — Разница в возрасте не имеет никакого значения… Поверь мне…

— Нет…

— Гая Федоровна умная, воспитанная в пансионе барышня…

— Нет…

— Ты сможешь оставить службу и жить обеспеченной жизнью, а я наконец понянчу внуков!

— Тетушка, простите, нет…

— Ах так? — закричала Агата Кристафоровна, толкнув Пушкина в грудь. — Тогда ноги твоей в доме моем не будет! Обедов и завтраков Дарьи никогда не вкусишь!

Он поклонился и пошел в прихожую.

— На порог не пущу! — кричала она в полном отчаянии. — Не смей появляться, пока не одумаешься! Ты мне больше не племянник… Я разрываю с тобой всяческие отношения… Знать тебя не желаю… Видеть не хочу…

Тетушка еще кричала в запальчивости разные выражения, о которых потом всегда сожалела. Но тут хлопнула дверь. Никаких сомнений: Пушкин не покорился. Ушел. Разорвал с ней родственную связь. Ничего не пожалел. Такой упрямец. Стальной характер и ледышка вместо сердца…

Что ей теперь делать?

Упав на стул, Агата Кристафоровна крикнула Дарье, чтобы та принесла графин с настойкой и рюмку. Сердце требовало крепкого успокоительного.

Она успела одолеть три рюмки, что заняло не слишком много времени, когда дверной колокольчик робко звякнул. На радости, что племянник одумался и вернулся, тетушка бросилась в прихожую и распахнула дверь.

Перед ней стоял немного не Пушкин. То есть совсем не Пушкин. Категорически не он.

— Ты? — в изумлении выдохнула Агата Кристафоровна, забыв о приличиях. — Откуда? Как? Что?

Словно смущаясь, Агата сжимала сумочку.

— Позволите мне войти, мадам Львова?

* * *

Сыскная полиция сидела на голове обер-полицмейстера, то есть занимала третий этаж городского дома. Что было удобно Власовскому и доставляло лишние хлопоты Эфенбаху. Поднявшись к себе в некотором расстройстве чувств, он отобрал у Лелюхина «Московский листок» и закрылся в кабинете, потребовав не беспокоить с полчаса. Усевшись в кресло, Михаил Аркадьевич достал заветную бутылку коньяка и немного привел в порядок расшатанные нервы.

Разыскать молодцов, давших пакостное объявление, нетрудно. За этим дело не станет. Хуже, что сыск превратили в мусорную свалку. С любым пустяком суются. Это во французских романах сыщики ловят гениальных преступников. Московский сыск в основном занимался тем, что писал справки, отношения, запросы, проводил розыски беглых, выдворял беспаспортных и тех, кому запрещалось пребывание в Москве. Чаще всего приходилось раскрывать кражи. Убийства случались крайне редко. Воровской мир Москвы обитал кучно на Сухаревке и Хитровке, куда полиция без нужды не совалась, а сыск и подавно. Там в подвалах и ночлежках текла своя жизнь. Кто погибал от ножа или удара молотком или просто зашибся по пьяни, там и оставался: закопают мертвое тело, и как не бывало человека. В полицейский участок не сообщат. У лихих людей свой закон, свои понятия. Сыску оставалась всякая суетливая мелочь.