Если вам понравилась книга, вы можете купить ее электронную версию на litres.ru

Артем Тихомиров

Брачные игры чародеев

1

Обычно после ночи, проведенной в магической лаборатории, я отсыпаюсь и воскресаю из мертвых в районе часа дня, но сегодня меня вернули в мир живых гораздо раньше. Точнее, в половине девятого, когда я только-только сомкнул усталые вежды, чтобы предаться прекрасным видениям.

Дверь спальни атаковали с силой девятибалльного шторма. Я открыл глаза, и фибры моей тонкой души тут же почувствовали неладное и принялись сигналить. Терпкий запах опасности засвербел в моих благородных ноздрях.

— Ваше сиятельство! Ваше сиятельство! Вставайте!

Это Гарния, моя домоправительница. Я зову эту грозную женщину домомучительницей, и, поверьте, не без причины. Голос ее, даже когда она в спокойном расположении духа, способен пересилить рев водопада.

— Ваше сиятельство!

«Сиятельство» в исполнении Гарнии всегда неповторимо. В это слово она умеет вложить столько презрения, отвращения и недовольства, сколько не под силу даже самой желчной вдове средних лет.

— Что вам нужно на этот раз? Мы все выяснили и разошлись как в море корабли!

Это был не сердитый тон, ставящий наглую прислугу на место, а слабый писк полузадушенной мыши.

Мы с Гарнией похожи на дуэлянтов, которым никак не удается укокошить друг друга, несмотря на все старания. Сотрясающие дом баталии утихают только в ночные часы, и то не всегда, и отравляют мою праведную в общем-то жизнь. Без преувеличения, домомучительница — мое проклятие.

— Вас ожидает собака, — донеслось до меня.

Я тряхнул головой. Точнее, пудовой гирей, угнездившейся у меня на плечах.

— Что вы сказали?

— Я говорю, вас ожидает Леопольд Лафет Третий!

— А… а я подумал было…

— И вообще, по-моему, хватит спать! Чего только не творится здесь, а он разлегся! — Гарния долбанула в дверь в последний раз и пошла прочь. Под ее могучими шагами скрипели ступеньки лестницы, словно она была рыцарем в полных латах.

Я перевел дух и дополз до окна, чтобы открыть его. В спальню ворвалась щедрая порция солнечного света, вызвав у меня испуганный вопль. А что оставалось делать? Когда-нибудь хронический недосып сведет меня в могилу — так и закончится жизненный путь Браула, произрастающего на генеалогическом древе фамилии Невергоров. Я паду с его ветви, точно перезрелый плод, и обращусь во прах.

Кто такой Леопольд Лафет Третий, спросите вы? Знаком ли он мне? Отвечу: конечно, знаком. Мне кажется, что в последний месяц я знаю только его, что заполнил он мою жизнь без остатка.

Приехав в Мигонию из графства Гвоп, чародей, которого я знаю с младых ногтей, валандается туда и сюда в поисках острых ощущений. Почему-то Леопольд вбил себе в голову, что в моей компании он найдет их в достаточном количестве, и начал таскать меня по клубам, вечеринкам и вообще всюду, где хотел побывать сам. Я отбивался от Леопольда как мог, и в конце концов он пропал. Уже четыре дня от него ни слуху ни духу, и мне начало казаться, что мой старый приятель сгинул навеки.

Не тут-то было. У Леопольда водилась привычка появляться в самый неожиданный момент, и он следовал ей неизменно.

Облачая свое длинное костлявое тело в домашние одежды, я решил, что сейчас возьму поганую метлу и выгоню лоботряса. Я вышвырну его с крыльца с пожеланием убраться восвояси и продолжить упражнения в геомантии. Тем более что у него неплохо получалось. Я слышал, что в графстве в последнее время произошла пара-тройка незначительных землетрясений.

Решительно, насколько мог, я выкатился из спальни.

Снаружи меня ждала Гарния. Казалось, только для того, чтобы уничтожить суровейшим взглядом.

— Что вы намерены делать, ваше сиятельство?

— Ничего. Выпровожу Леопольда и вернусь ко сну.

— Надеюсь, что рано или поздно бардак в этом доме закончится, — сказала домомучительница. — Для вашего же блага.

Я ответил довольно жалким взглядом собаки, которую выдрали за воровство сосисок. Добивался обратного, но когда тебя подавляют такой мощью, а ты не выспался, трудно строить из себя непоколебимого колосса.

— Я разберусь с этим, — ответил я, шаркая ногами.

— Надеюсь, — повторила Гарния. — А то этот дом превращается в проходной двор.

Я сделал еще одну попытку. Взгляд под номером два получился еще более жалким.

Она походит на стог сена, эта угловатая гренадерша, а когда закатывает рукава, приобретает сходство с мясником; по этой причине мои трепыхания, которые она выучила наизусть, ее только смешат.

— Очень постарайтесь, ваше сиятельство, — сказала домомучительница мне в спину. — Не то я доведу до сведения вашей матушки!

Оставалось только вздохнуть.

Гарния считает меня одним из паразитов, которые кормятся кровью невинных на роскошном здоровом теле нашего королевства. По ее мнению, я лоботряс, тунеядец и вообще в высшей степени ненадежная личность. Будь это во власти домомучительницы, она бы давно отправила меня на галеры — должен же я как-то (по ее мнению) оправдать свое существование. Гарнию не волнует при этом, что Браул Невергор денно и нощно в поте лица вкалывает на дело магии, что он волшебник от волшебников в невесть каком поколении и просто не предназначен для труда на галерах, а также на рудниках, каменоломнях и в тому подобных местах, где люди закаляются физическими упражнениями и утирают благородный пот с загорелых лбов.

Нет, домомучительнице этого не постичь. Свою задачу она понимает буквально: осложнять мне мое скромное существование. Графиня Эльфрида, моя родительница, знать не знает, что творится в моем доме. Я пытался открыть ей глаза на свое противостояние с Гарнией Пожирательницей Браулов, но безуспешно. Всякий раз волшебница отмахивается от меня, словно я маленький несмышленыш. Она полагает, мне нужен строгий надзор. В противном случае, как считается, со мной непременно произойдет несчастье. При этом матушке невдомек, что многие катастрофы, гремевшие в моем доме, могли бы не произойти, не будь рядом этой крокодилицы.

Проблема в том, что Эльфриду не переубедить. Во всяком случае, я не настолько возмужал, чтобы дать генеральное сражение за свою Полную Независимость.

Донеся свои мощи до гостиной, я заглянул в нее. На моем челе отпечаталось сердито-благородное выражение, какое приличествует хозяевам, изгоняющим из своих домов непрошеных гостей.

— А… — сказал я через мгновение.

Очень странно — Леопольда Лафета Третьего в гостиной не было. Вместо него там была собака. Самый обыкновенный с виду фокстерьер сидел в одном из кресел и смотрел на меня. Я заметил блестящий мокрый нос и кустистые брови, в которых промелькнуло нечто знакомое.

Пока я соображал, вернее, пытался соображать, Гарния подкралась сзади и напугала меня до полусмерти словами:

— Я же говорила!

Я приземлился на прежнее место, удивляясь, почему мое сердце не выскочило изо рта.

— Что… что вы говорили?

— Что вас ждет собака!

— А я думал, мне послышалось, или…

Домомучительница всегда считала, что при случае меня надо ставить на место. Даже сейчас она не удержалась.

— Занятия магией доведут вас до ручки. Вы ничего не соображаете.

— Еще бы, — ответил я. — Вы разбудили меня, наплели с три короба, а я же еще и виноват! Почему вы впустили сюда собаку и сказали мне про Леопольда?

Гарния уперла руки в бока, точно хулиган из подворотни.

— Я впустила собаку потому, что она сама об этом попросила.

— Попросила? Что изменилось в мире, пока я спал?

Фокстерьер притворялся добропорядочным псом, но в его глазах плясали бесовские искорки.

— Разбирайтесь сами, — сказала домомучительница надменным тоном, которым можно было бы замораживать мясо даже без специальной магии.

— Хорошо, — ответил я.

Сверкнув очами, она отправилась прочь. Что касается меня, то, честно говоря, я не представлял себе, что делать. Голова не работала. Так бывало, если я накануне слишком засиживался в каком-нибудь клубе, где собирались чародеи.

— Ушла, — сказал фокстерьер. — Я боюсь этой женщины и очень удивлен, что она впустила меня. Думал, мне предстоит обивать твой порог и ждать другого подходящего случая.

Хотя наш мир наполнен волшебством до самых краев (иногда оно даже переливается), хотя я сам чародей, для которого плести чары — обычное дело, меня обуял ужас. Гостиная закружилась перед моими глазами, ноги стали ватными, а дыхание не просто перехватило — его сперло, как принято говорить в таких случаях. Попытавшись нащупать дверной косяк, я покачнулся и, окончательно убедившись, что обморока не избежать, отдался на волю Провидения. Оно не подкачало. Звук моего падения наверняка был слышен даже на улице.

2

Как я уже говорил, волшебство наполняет наш мир, поэтому явление говорящего фокстерьера ничуть не нарушало законы мироздания. Особенно если этот фокстерьер сам чародей. И уж тем более, если фокстерьер на самом деле — Леопольд Лафет Третий.

Мы уселись в кресла друг против друга, как делали множество раз за последнее время. Я налил себе выпить, а Леопольду осталось только облизывать свой мокрый нос и огорченно шевелить ушами.

Подобные изменения потрясли нас обоих, и некоторое время мы не могли подобрать нужных слов. Набравшись храбрости, я открыл рот и произнес вместе с Леопольдом:

— Итак…

Мы выпучили друг на друга глаза. Попытались снова:

— В общем…

— Почему ты говоришь вместе со мной? — возмутился я.

— Нет, это ты говоришь вместе со мной! — фыркнул Леопольд, почесав задней лапой за ухом. — Твое отношение ко мне оставляет желать лучшего. А ведь мы друзья!

— Если бы ты пришел в своем нормальном виде, я бы знал, что делать.

— И что же?

— Я собирался вышвырнуть тебя отсюда поганой метлой.

— Вот как? Это за что? — изумился чародей.

— Моя жизнь стала значительно тяжелее с той поры, как ты решил поразвлечься. Ты оставил свое поместье и явился в Мигонию, чтобы выпить из меня все соки, — сурово сказал я.

— Зачем мне твои соки, Браул? Ты с ума сошел.

— Я недалек от этого. Особенно после того, что увидел в своей гостиной. Что это за выходка? Зачем ты превратился в фокстерьера? Это что, новое утонченное удовольствие для провинциала?

— Если бы все было так просто! Судьба повернулась ко мне своей тыльной стороной.

— Я бы на ее месте сделал то же самое, ибо ты этого заслуживаешь, Леопольд. Поверь человеку, у которого большой опыт по части неприятных историй. Меня губит моя доброта и стремление приходить на помощь ближним.

Фокстерьеру удалось скорчить обиженную мину.

— Но ты мне еще не помог. Я не вижу, чтобы ты из кожи вон лез, чтобы узнать, что со мной приключилось.

— И не вылезу, не мечтай! — ответил я.

На Брауле Невергоре ездят все, кому не лень. Пора положить этому конец. Может, начать с Леопольда и показать ему, что отпрыск гордых магов не лыком шит?

Мысль, конечно, замечательная во всех отношениях, но с чего начать? Будь Леопольд человеком, я бы без труда выставил его и предал анафеме. С фокстерьером другая история. Я не из тех, кто колошматит с утра до вечера беззащитных животных.

— Мне больше некуда было пойти, — сказал Леопольд. — Только к тебе.

— Вернулся бы в поместье и занялся своими геомантскими делами, — ответил я.

— Не могу.

— Почему?

— Ты что? Каким образом я доберусь до дома в таком виде? Меня даже не пустят в гостиницу, в которой я снимаю номер. Хотя я пытался. Решил проскочить через кухню, но на меня набросился живущий там кот. Жуткий такой, настоящий бандит с покрытой шрамами рожей. Я обратился в бегство.

— Эх ты, а еще фокстерьер! — сказал я. — Выбрал бы образ пострашнее. Мастиффа, например.

— Я не могу принять никакой образ! — заскулил Леопольд, ложась на живот и закрывая передними лапами глаза. — Встряхни свои мозги, Браул! Ты должен что-то сделать!

Я налил себе еще выпить. Мои силы восстанавливались, хотя и не так быстро, как хотелось бы. Мозговое вещество не полностью избавилось от летаргии.

— Дай мне наконец промочить глотку! — потребовал пес.

В следующий миг Леопольд свалился с кресла на ковер, ибо, вертясь, как всякая маленькая собачка, позабыл, что собакой он стал совсем недавно и не до конца освоился с координацией.

— Фокстерьерам нельзя пить, — сказал я.

— Много ты знаешь!

— Может, тебе просто водичечки?

— Какой еще водичечки? — прорычал Леопольд. — Ты нарочно измываешься надо мной, Браул? И кто-то еще говорит об отзывчивости и…

— Хорошо, уже наливаю!

Я поставил перед ним блюдце с джином, наблюдая, как фокстерьер принюхивается и опускает в живительную жидкость свой язык.

— Знаешь, — сказал он, — ощущения совсем другие. Здесь точно джин?

— Джин.

— Да… быть собакой совсем не то, что быть человеком.

— Очень тонко замечено.

Леопольд выхлебал джин в мгновение ока, сел, облизываясь, и поглядел на меня влажными глазами.

— Ик… Знаешь, Браул, я, пожалуй, поторопился. Мне не надо было приезжать сюда.

— Что ты говоришь? Не надо? А как же удовольствия? А как же столичная жизнь, полная соблазнов и искушений?

— То-то и оно, — вздохнул фокстерьер. — Я торчал в своем поместье, занимался волшебством и маялся дурью в перерывах между занятиями. Я там чуть с ума не съехал!.. А все почему?

Я сел в кресло. У меня не было сил разгадывать собачьи ребусы. В глубине дома грохотало — Гарния занималась хозяйством. Она была недовольна, а может, и больше — разъярена. По тому, как валятся на пол кастрюли, тазы и прочее, можно судить, насколько сильно повысился градус ее раздражения.

— Мне кажется, ты именно съехал, — сказал я.

Пес прижал уши.

— Почему?

— Это только предположение.

Леопольд покачал головой:

— Ты не знаешь этой истории, Браул. Но я расскажу. Ты ведь знаком с моим дедушкой? С Вольфрамом Лафетом Первым?

— Ага. Этот суровый старик навечно отпечатался в моей памяти после того, как в детстве он застал нас с тобой за чтением «Магического бестиария». Там были такие картиночки… прямо скажем, не для сопливых будущих волшебников. Оба уха у меня болели две недели. За левое оттаскал меня твой дедуля, а за правое — мой папуля.

— У тебя пострадали уши, Браул, а у меня — пятая точка. Я не мог сидеть на ней очень долго, — проскулил Леопольд, вылизывая блюдце, где был джин.

Подняв голову, он попросил у меня еще порцию. Да, конечно, всегда пожалуйста. Браул никому не откажет.

Леопольд прикончил выпивку и рыгнул.

— Всю мою жизнь дед нависал надо мной мрачной тенью. Точно так же он поступал с моим отцом, пока тот не женился. И теперь Вольфрам хочет, чтобы я тоже взялся за ум, и подыскал мне невесту.

— Ужас… то есть, как?

— Вот так. Ее зовут Фероция Зипп.

Я не поверил своим ушам и попросил повторить. Фокстерьер повторил, хотя и с трудом: выпитый джин сказывался на его способности говорить членораздельно.

— Что-то знакомое, — сказал я, потирая аристократический подбородок. — Очень знакомое.

— Фероция — дочь крупного банкира, точнее, главы сети банков, которая охватывает весь Эртилан. Партия — с экономической точки зрения — наиболее выгодная. И хотя Лафеты не бедствуют и входят в число богатейших семей, дед считает, что породниться с Зиппами — именно то, что нам нужно. Вольфрам давным-давно взял моду решать все и за всех.

— А твой отец?

— На родине мой папаша не показывался уже лет пять, я понятия не имею, где его носят соленые ветра странствий. Подозреваю, он сбежал именно из-за Вольфрама.

— История твоей семьи наполняет меня пессимизмом, — заметил я. — А про старину Зиппа я, конечно, слышал. Вроде бы Гермиона говорила мне про его дочь. Если не ошибаюсь, она такая… — Я показал руками, словно изображая габариты платяного шкафа. — В общем, девица немалых размеров…

Гермиона, моя то ли троюродная, то ли еще какая-то юродная сестренка, между прочим, именно так и описала Фероцию. Я немного сгладил острые углы и не упомянул ее хлесткое определение: «Такую девушку можно использовать в качестве стенобитного орудия».

— Ты попал в точку. Ее размеры поражают воображение. Всю ее можно обозреть, только если отойдешь метров на сто, — простонал Леопольд. — И дед хочет, чтобы я на ней женился! Чтобы мы обустроили свое семейное гнездышко и жили долго и счастливо! — Фокстерьер ударился головой об пол. — Что мне делать?

— Как я понимаю, ты категорически отказываешься стать женихом этой юной девы?

— Категорически. Так категорически, как только возможно! — рявкнул пес.

— Понятно. А как это связано с твоим заключением в поместье Гордые Орлы?

— Напрямую. Я влюблен в другую девушку, и Вольфрам знает об этом. Он сослал меня в Орлы для того, чтобы оградить от встреч с Ирмой.

— Кто такая Ирма?

— Разве ты не в курсе?

— В Мигонии много девушек, Леопольд.

— Ирма — самая лучшая, самая достойная, самая… — Фокстерьер не мог подобрать слов.

— Я понимаю. Но почему твой дед против? Она что, простолюдинка и не достойна влиться в ряды древней магической аристократии?

— Что ты! Достойна! Она — баронесса, дочь Ллуга Молейна.

— А-а! Что-то я запамятовал. Знаешь, когда Гермиона является ко мне и начинает трещать как сорока, я ничего не соображаю и могу упустить важные сведения. Так твоя Ирма — чародейка?

— Нет. Но и Фероция тоже не чародейка. Вольфраму наплевать на это обстоятельство…

Язык Леопольда все больше заплетался. Так, глядишь, завяжется в узел. Пес всеми силами боролся со сном, но по всем признакам проигрывал битву. Я подумал, что можно наколдовать ведро ледяной воды и хорошенечко окатить фокстерьера, чтобы он взбодрился. Однако я по-прежнему пребывал не в той форме, чтобы чародействовать по правилам.

— Так вот. Однажды Вольфрам вызывает меня к себе и требует, чтобы я немедленно удалился в Гордые Орлы и сидел там, пока он меня не вызовет. Знаешь, сказано это было таким тоном, с таким чувством, так твердо, что я не смог противиться…

— Ультиматум?

— Он самый. Дед узнал, что я встречаюсь с Ирмой, и разъярился. Еще бы, он хотел, чтобы я встречался с этой баржей, наряженной в платье, а я отказался. Что мне было делать? Вольфрам — могучий волшебник, он способен не только за уши таскать. Однажды, когда мне было десять, я свистнул из его стола трубку и табак, чтобы попробовать… ну, понимаешь. Так Вольфрам, конечно, изловил меня и превратил в богомола. Я жил у него в коробочке целую неделю. И папаша и мамаша (тогда еще живая) ничего не смогли сделать. Они изнывали в муках, наблюдая, как их чадо ведет таинственную насекомую жизнь.

— Да-а, нрав у твоего деда суровый.

— Ик… это очень мягкое определение, Браул.

— Значит, ты нарушил его запрет, — сказал я, — и он превратил тебя в собаку? Я сделал верный вывод?

— Верный. Все произошло сутки назад. У Ирмы в доме был прием, ну, обычный такой прием, я бы даже сказал, бал. Ее папаша любит подобные мероприятия, на которые собирается куча всякого народа. В основном высшие богатеи и волшебники-аристократы… Кстати, ты зря не посещаешь такие вечеринки. Там много хороших девушек.

— Я скромный труженик чар и зелий.

— Так ты никогда не женишься.

— Зачем? Чтобы окунуться в море ужаса, в которое отплывает семейный корабль сразу после свадьбы?

— Ты неисправимый… — улыбнулся Леопольд. Наверное, настоящие фокстерьеры в жизни улыбаться не умеют. До чего забавно наблюдать, как эта человеческая способность передается собачьей оболочке. — Ладно, иду дальше. Все то время, пока я был в Мигонии, я постоянно вынюхивал, не ищет ли меня Вольфрам. Не прознал ли, что я удрал, нарушив его приказ. Все вроде бы шло хорошо. Мы же с тобой исходили город вдоль и поперек и ни малейшей странности не заметили. Ты ведь не заметил?