— Смена обстановки способствует вдохновению?
— Признай, что ты боишься лошадей.
— Я люблю лошадей. Просто не понимаю, зачем твоему дедушке двадцать две картины с ними, — смущенно говорит папа. — Они словно следят за нами, да? У меня же не глюки?
— У тебя не глюки.
— Мне иногда хочется… Не знаю… Приклеить им солнечные очки, что ли.
— Отличная идея. Маму удар хватит.
Пару секунд мы смотрим друг на друга и ухмыляемся. Это наша с папой фишка: иногда мы чувствуем себя школьниками на галерке, которые пуляются бумажками маме в затылок. Образно выражаясь, конечно.
Я заглядываю в экран его ноутбука.
— Фриланс?
— Да так, мелочовка.
По профессии Па — веб-разработчик. В Джорджии он даже умудрялся делать на этом деньги, но потерял работу незадолго до Рождества. Теперь он занимается «мелочовками».
И здесь мы обнаруживаем еще один недостаток жизни в саркофаге: картонные стены. Большинство вечеров проходят под монологи мамы, которая пилит папу, что он мог бы и поактивнее искать новую работу. На это папа бормочет, что не так-то просто искать работу в Джорджии, сидя в Нью-Йорке, — а мама предсказуемо отвечает, что он волен вернуться домой в любую минуту.
Догадайтесь, насколько это поднимает настроение?
— Слушай, что ты думаешь о «потерянных связях» на Крейгслисте? — вдруг спрашиваю я.
Сам не знаю, как вырвалось. Я определенно не собирался делиться с родителями почтовой историей. С другой стороны, я точно так же не собирался рассказывать им про свою печальную влюбленность в Коди Фейнмана из еврейской школы. Или про еще более печальную влюбленность в брата Джесси. Или вообще про то, что я гей. Просто иногда язык у меня опережает голову.
— Ты имеешь в виду объявления о знакомстве?
— Вроде того. Но не такие, где пишут «Ты любишь собак и долгие прогулки по пляжу». Скорее… — Я киваю своим мыслям. — Да, наверное, это больше похоже на объявления о пропаже кота, только вместо кота — симпатичный мальчик, которого ты встретил на почте. В смысле мальчик-мальчик. А не мальчик-мейнкун.
— Я понял, — говорит папа. — Ты хочешь разместить объявление, чтобы разыскать какого-то парня с почты.
— Нет! То есть не знаю. — Я качаю головой. — Это Намрата с Джульеттой предложили. В любом случае шансы нулевые. Я даже не знаю, читает ли кто эти объявления.
Папа медленно кивает.
— Шансы и правда небольшие.
— Ну вот. Говорю же, дурацкая идея…
— И вовсе не дурацкая. Надо написать пост.
— Вряд ли он его увидит.
— А вдруг? Попытка не пытка. — Папа уже открывает новое окно браузера.
— Так, стоп! Нет-нет-нет. Поиск парней на Крейгслисте — очевидно плохая идея для семейного досуга.
Но он уже что-то печатает — и весьма увлеченно, судя по напряженной челюсти.
— Ну пап!
В следующую секунду нас прерывает звук открывшейся двери и следом — стук каблуков по паркету. Еще через секунду на пороге появляется мама.
Папа даже не отрывается от экрана.
— Ты сегодня рано, — замечает он.
— Полседьмого вообще-то.
Внезапно в комнате воцаряется тишина. Но не нормальная тишина, какая бывает ночью или после сытного обеда. Это опасная тишина, начиненная взрывчаткой.
Я решаю броситься на баррикады.
— А мы тут сочиняем объявление для Крейгслиста, чтобы найти парня, которого я встретил на почте.
— Крейгслист? — Мама сощуривается. — Артур, нет. Абсолютно исключено.
— Почему? Ну, если отмести тот факт, что это явно бесполезно и он никогда не увидит моего объявления.
Папа потирает бороду.
— Почему ты так в этом уверен?
— Потому что такие парни, как он, не сидят на Крейгслисте.
— Такие парни, как ты, тоже не сидят на Крейгслисте, — отвечает мама. — Не хватало только, чтобы на тебя открыл охоту какой-нибудь маньяк с мачете.
Я фыркаю от смеха.
— Ну, это вряд ли. Фотки членов? Еще куда ни шло. Но маньяк с мачете…
— О-о. Тогда на правах твоей матери забегу вперед и наложу вето и на фотки членов тоже.
— Да не собираюсь я ни у кого просить фотки членов!
— Если ты размещаешь объявление на Крейгслисте, ты на них напрашиваешься.
Папа бросает на маму быстрый взгляд.
— Мара, тебе не кажется, что ты немного чересчур…
— Что, Майкл? Что я чересчур?
— Слегка эмоционально реагируешь? Самую чуточку?
— Если я не хочу, чтобы наш шестнадцатилетний сын шлялся по задворкам интернета…
— Мне почти семнадцать!
Папа улыбается.
— Ну, я бы не назвал Крейгслист задворками интернета.
— Что ж, тебе лучше знать, — отрезает мама.
На папином лице проступает растерянность.
— Что ты…
— Хватит, — перебиваю я. — Пожалуйста. Я очевидно не буду этого делать. Глупо тратить время на поиски парня, с которым проговорил пять секунд на почте. Окей? Теперь все могут немного остыть?
Я перевожу взгляд с мамы на папу и обратно, но они меня даже не замечают — чересчур заняты тем, чтобы подчеркнуто не смотреть друг на друга.
Поэтому я выхожу из комнаты и хватаю с обеденного стола ноутбук. Экстренное отступление.
Сердце так колотится, будто сейчас выпрыгнет из груди. Ненавижу все это. Раньше они так себя не вели. Да, временами грызлись — мы живые люди, в конце концов. Но прежде каждый спор разрешался шуткой, а теперь даже шутки ощущаются затишьем во время войны.
Я падаю на диван в гостиной и закрываю глаза — хотя могу поклясться, что они все равно за мной наблюдают. Лошади. Особенно тот конь с огромного полотна маслом, которое висит на противоположной стене. Если это не портрет БоДжека [«Конь БоДжек» — американский трагикомедийный мультсериал. Сюжет разворачивается вокруг коня по имени БоДжек, его бывшей возлюбленной и друга-человека.], написанный лично Леонардо да Винчи, я ничего не понимаю в живописи.
Из спальни доносится мамин голос:
— …рано прихожу. Прошу прощения? Я перенесла две телеконференции, чтобы…
— Да-да. Как я и сказал… — папины слова едва можно разобрать, — …рано.
— Да ты смеешься, наверное. Это не…
— Ты видишь подтекст там…
— Знаешь, чем тебе действительно стоило бы заняться, Майкл? Не просиживать весь день в трусах за компьютерными игрушками, а потом упрекать меня…
Я откидываю крышку ноутбука и запускаю iTunes. «Весеннее пробуждение» [Бродвейский мюзикл 2006 года, получивший премию Лоренса Оливье.], альбом с оригинальным кастом. Я методично жму на F12, пока звук не достигает максимума.
— Мара, прошу тебя…
Джонатан Грофф привычно обволакивает меня, заглушая все остальное.
В конце концов, именно для этого и нужны симпатичные мальчики.
Глава шестая
БЕН
Хотел бы я чувствовать себя пуэрториканцем на улице в той же мере, что и дома.
В средней школе некоторые ребята твердили мне, будто я не настоящий пуэрториканец — потому что слишком белый и знаю по-испански только десяток простейших фраз, вроде te amo и cómo estás [«Я тебя люблю» и «Как дела?» (исп.)]. Я в тот же день попросил папу обклеить предметы в квартире стикерами с их испанскими названиями. Он с радостью исполнил мою просьбу, но попутно объяснил, что пуэрториканское происхождение не имеет ничего общего с цветом кожи или знанием языка. Дело в семье и крови, сказал он. Мне это тогда жутко понравилось. (Только не надо думать, что я из тех сумасшедших патриотов, которые при знакомстве сразу заявляют: «Привет, я Бен. Я из Пуэрто-Рико».) В нашей семье папа самый темнокожий — хотя все равно довольно светлый, как обычный белый человек с загаром. Глядя на него, люди ожидают от меня похожей внешности. Уж в папином-то пуэрториканстве никто не сомневается.
И в моем тоже не сомневались бы — если бы застали, как сейчас, за готовкой софрито, когда я лихо смешиваю под Лану Дель Рей кинзу, перцы, лук, чеснок и свежий майоран, пожертвованный нам маминой коллегой. Папа сперва наполняет тарелки салатом, а затем выкладывает сверху рис и каян. Мне достается двойная порция: я еще в детстве полюбил жареный рис, по-видимому, хрустевший на зубах, совсем как мои любимые леденцы. Мама ставит в духовку кокосовый пудинг. Остаются последние приготовления.
Мама стучит меня по плечу и что-то говорит, но я ничего не слышу из-за музыки. Тогда она выдергивает у меня из уха наушник.
— Да что с тобой такое?
Грива ее черных волос переброшена через плечо и благоухает огуречным шампунем. Мама работает бухгалтером в фитнес-зале, но, хотя и сидит весь день в офисе, царящий там запах пота увязывается за ней, как пьяница за бутылкой. Поэтому, вернувшись домой, она всегда первым делом отправляется в душ.
— Нелегкий выдался день, — отвечаю я.
— Хадсон? — спрашивает папа.
— Бинго.
Папа качает головой, не отвлекаясь от мытья кастрюль и сковородок. Этому секрету его научил дедушка: сидя за столом с набитым желудком, особенно грустно смотреть на высящиеся в раковине горы. По смуглым ладоням бегут пенные струйки.
— Диего, давай скорее, я с голоду умираю. — Мама протягивает мне приборы. — Бенито, накрой на стол. Расскажешь всё после молитвы.
Я раскладываю ножи и вилки по обеденным коврикам, спонтанно купленным в магазине на углу, когда наши финансовые дела шли чуть лучше нынешнего. Мамин — в форме совы, ее любимой птицы. Папин — льняной, в черных и белых полосках, которые он вечно ковыряет ногтем, дожидаясь, пока мы закончим с едой. А на моем красуется тираннозавр, пьющий из фонтана. Вот только он не вызывает у меня улыбку с тех самых пор, как я порвал с Хадсоном.