Если вам понравилась книга, вы можете купить ее электронную версию на litres.ru

Маневр сработал, с удовлетворением подумал Арминий, потому что был и впрямь устрашающим. Многие из его воинов были в посеребренных кавалерийских шлемах, не столь богато украшенных, как у него, но похожих. Забрало имело человеческие черты, передающие внешность владельца шлема. Как и сам шлем, «лицо» покрывал тонкий слой серебра.

Одна беда — при опущенном забрале поле обзора резко сужалось. Такое могли позволить себе только самые опытные кавалеристы. И все же эффект такой маски, придававшей ее обладателю сходство со сверхъестественным существом, того стоит. Массированная атака хотя бы с несколькими всадниками в таких масках, да еще сопровождаемая ревом труб пронзала копьями ужаса сердца даже самых храбрых из врагов.

Богатый боевой опыт Арминия позволял применять самую разную тактику. Он знал, чем хороша каждая и какую именно выбрать в тот или иной момент. Кавалерия была важной частью мощной военной машины Рима, прикрывая с флангов шеренги вооруженных легионеров. Серые глаза Арминия вновь скользнули по центурии, которую только что напугали его всадники.

Он так и не научился воспринимать римлян как союзников. Так было с самого первого дня, когда восемь лет назад Арминий стал служить в имперской армии. И все же военные кампании и битвы, в которых он принимал участие на стороне Рима, не прошли даром. У него имелось здоровое уважение к римским солдатам и офицерам. Их храбрости, дисциплине и стойкости можно было только позавидовать. Не раз Арминия и его людей спасала взаимовыручка и дух боевого товарищества, царившие в легионах. Он переносил тяготы долгих маршей, напивался вместе с офицерами, а с некоторыми из них даже ходил к девкам. Его верность империи снискала ему сначала римское гражданство, а позже и статус всадника, низший ранг римской аристократии.

И все же, несмотря на боевой опыт и почести, Арминий по-прежнему ощущал себя чужаком. В первую очередь потому, что он все еще с гордостью считал себя германцем. Не способствовало тому и свойственное римлянам высокомерие. Несмотря на его нынешнее высокое положение, в глазах многих он по-прежнему оставался варваром, дикарем в звериных шкурах. Он и его воины были вполне хороши, чтобы сражаться — и умирать — во славу Рима, но считать их равными? Нет уж, увольте.

С этим было трудно мириться в течение тех лет, которые Арминий отдал служению империи в разных ее уголках, но в последние месяцы близость к родным местам еще сильнее обострила в нем уязвленные чувства. Всего в двух милях отсюда, на восточном берегу Ренуса, начинались племенные земли узипетов. Его собственный народ, херуски, жили дальше, и все же Арминий ощущал большее родство с узипетами, чем с римлянами. Он придерживался тех же ценностей, говорил на схожем языке, почитал тех же богов.

Арминий помнил ту давнюю ночь в священной роще, когда по его спине стекали струйки пота. Когда легионы перешли реку, чтобы покарать восставшие против власти Рима племена, они убивали не даков, не иллирийцев или фракийцев. Они убивали германцев. Таких, как он. Таких, как его воины. Таких, как его давно погибшие кузены и их мать, его родная тетка. Эти люди имели право жить свободно — так, как у них заведено. «Зачем им становиться подданными Августа, живущего в сотнях миль от них, в далеком Риме? — спрашивал себя Арминий. — Зачем это нужно мне?»

С той ночи, когда он стоял в роще рядом с отцом, прошло двадцать лет. Но слова той клятвы были живы в его памяти, как будто он только что произнес их. «Я навсегда запомню эту ночь, — пообещал он себе тогда. — Однажды, Донар тому свидетель, я преподам римлянам урок, который они никогда не забудут. Я, Эрмин из племени херусков, клянусь в этом».

Он поднял глаза к голубому небосводу, украшенному кудряшками облаков. Солнце грело, но было не слишком жарко. В вышине выводили трели жаворонки — напоминая о том, что весна подходит к концу. Скоро наступит лето, и тогда Публий Квинтилий Вар, наместник Германии, поведет свою армию на восток, за Ренус, где его легионы станут собирать налоги на землях, простирающихся до самой реки Визургис. Лишь римляне могли додуматься до своих вонючих налогов, подумал Арминий. Деньги, заработанные германцами с таким трудом, пойдут на то, чтобы позолотить еще больше статуй императора и проложить новые дороги, чтобы по ним могли пройти его легионы. «О, великий Донар, — воззвал он в молитве, — я столько лет ждал часа выполнить мою клятву, чтобы отомстить за моих соплеменников, павших от рук Рима. Прошу тебя найти для этого подходящий момент в этом году. Этим летом».

— Приветствую! — окликнул Арминия старший центурион, торопливо шагавший через весь плац в его сторону — в кольчуге и в шлеме с поперечным гребнем из красных перьев.

Похоже, это офицер испугавшейся когорты, подумал Арминий. Вид у центуриона был хмурый.

— Да, центурион, — ответил Арминий с легким кивком.

Будучи всадником, он занимал более высокое положение, и центурион это понимал. По тому, как держался римлянин, было видно, что это обстоятельство его не слишком радует. В его глазах Арминий — нахальный варвар, выскочка и карьерист. Обычно старания Арминия расположить к себе старших офицеров бывали успешными, но только не с этим центурионом. Тотчас нахлынули горькие воспоминания о том, как отец отправил его, десятилетнего мальчишку, в Рим. Как и последующая служба в легионах, это было частью великого замысла Сегимера. Арминий должен был вписаться в римскую жизнь, научиться всему, что следует узнать, — и в то же время помнить о своих германских корнях и хранить верность своему народу.

Увы, в глазах высокородных римских подростков, в общество которых попал Арминий, он был лишь чуть выше раба. После нескольких кровавых стычек, не все из которых были для него удачными, они научились уважать по крайней мере его кулаки. А также усвоили, что в его присутствии лучше держать язык за зубами. Несмотря на страх, лишь немногие были готовы протянуть ему руку дружбы. Он же научился ни на кого не полагаться и никому не доверять.

Взгляд центуриона устремлен на его подбородок. Арминий тотчас прочел в его глазах мысль, которую сам римлянин еще не до конца осознал. И ты выше меня, сукин сын? Арминий нарочно погладил бороду — признак варварства в глазах римлян, но предмет гордости для германца.

— Чем могу быть полезен?

— Я был бы признателен, если б ты лучше присматривал за своими воинами.

— Понятия не имею, о чем ты говоришь, — злорадно солгал Арминий.

— Я про твою конницу, которая только что проскакала мимо. Они едва не налетели на моих солдат. Это вызвало великое… — центурион не сразу нашел нужное слово, — замешательство.

— Но ведь никто ни на кого не налетел.

— Так-то оно так, но могла начаться паника… — Центурион вновь задумался. — Некоторые мои новобранцы…

Арминий удивленно поднял брови.

— Паника? С каких это пор солдаты Семнадцатого легиона стали впадать в панику?

— Это естественная реакция людей, которые раньше никогда не видели атакующую кавалерию, — с явной неприязнью ответил центурион.

— В следующий раз, когда ты откроешь рот, не забудь назвать меня господином, — парировал Арминий, чувствуя, как в нем закипает гнев.

Центурион опешил. Однако затем нервно сглотнул и добавил:

— Господин.

— Я сначала не стал обращать внимания на твою фамильярность, центурион, ибо я не великий сторонник церемоний. Однако когда кто-то проявляет неуважение, я считаю своим долгом напомнить ему, что командую ало́й, приданной Семнадцатому легиону. Я не просто рядовой римский гражданин, как ты. Я — всадник. Или ты забыл об этом? — спросил Арминий, сверля центуриона взглядом.

— Не забыл, господин. Приношу свои извинения, господин, — покраснев, пролепетал центурион.

Выждав несколько секунд, Арминий нанес по самолюбию центуриона еще один удар.

— Ты что-то начал говорить?

— Некоторые из моих солдат не привыкли к кавалерии, господин. Пока не привыкли, — поспешил добавить центурион. — Я был бы крайне благодарен, если б твои всадники не подъезжали к ним слишком близко.

— Ничего не могу обещать, центурион. Может, вам лучше заняться строевой подготовкой где-нибудь в другом месте? И еще я посоветовал бы, чтобы твои люди чаще соприкасались с кавалерией. Пусть привыкают, иначе в первом же бою они испугаются и станут легкой добычей противника, — с холодной улыбкой сказал Арминий. — Свободен, можешь идти.

— Слушаюсь, господин.

Центурион сумел вложить в формальную вежливость салюта всю свою антипатию. Это был тонкий ход, и он больно задел самолюбие Арминия. В отместку он заставил своих всадников повторить маневр, так испугавший новобранцев когорты. После третьего раза центурион признал свое поражение и отвел когорту на другую сторону плаца. Арминий злорадно посмотрел им вслед. Впрочем, этот демарш вряд ли пойдет на пользу его отношениям с центурионами. Если этот болван пожалуется легату, то он, Арминий, получит нагоняй. Впрочем, какая разница! Оно того стоило. Центурион будет знать свое место.

Спустя несколько часов Арминий был у себя, продолжая обдумывать план действий. При этом он беспокойно мерил шагами свою скромную комнату. Десять шагов от стены к стене, туда и обратно. Колючий взгляд на бюст Августа, поставленный здесь лишь за тем, чтобы все думали, что он любит и почитает своего императора. Время от времени взгляд Арминия скользил по разложенной на столе карте. Чтобы она не скручивалась в свиток, углы пришлось придавить масляными лампами.