Если вам понравилась книга, вы можете купить ее электронную версию на litres.ru

Но это было еще не самое худшее.

Самое худшее оказалось в дальнем конце комнаты.

Там стоял его отец.

Виктор не отрываясь смотрел на него. Старик был полностью обнажен, голая грудь покрыта пятнами крови, да и все волосатое тело покрывала розовая патина, на которой виднелись его же собственные отпечатки пальцев; руки были бордовыми от засохшей крови, и поэтому казалось, что с них содрали кожу. Держа мачете, с улыбкой полного идиота на лице, отец переступал с одной окровавленной ноги на другую. Доказательством его крайнего возбуждения был твердый эрегированный член, который покачивался при каждом движении.

Вот только…

Что-то было не так. Совсем не так. Взгляд Виктора был прикован к нижней части туловища отца, где под еще не засохшей кровью кожа живота была белой и слизистой, как у червя. По бокам живота росли густые жесткие волосы, а под внушительных размеров возбужденным членом, там, где должны были находиться яички, торчал какой-то округлый отросток кости, похожий на рог носорога, но с мягким кончиком. Виктор попытался вспомнить, видел ли он когда-нибудь раньше отца обнаженным. Он бы наверняка запомнил такую необычную ситуацию, нечто столь исключительное, если только это не появилось совсем недавно в результате какой-то странной болезни или попытки неудачной пластической операции.

Нет. Только подумав об этих причинах, Виктор сразу понял, что дело совсем не в этом. Просто отец таким родился. Вне всякого сомнения, это — врожденное уродство. Виктор автоматически перевел взгляд на поникшее тело матери. Она с самого начала знала, что у нее такой муж.

Как же она родила от него ребенка, зная, что младенец может унаследовать гены отца?

Слава богу, что он похож на мать.

Отец все еще переступал с ноги на ногу, но при этом он еще и продвигался в его сторону с выставленным вперед мачете и дьявольским блеском в глазах.

— Привет, Вик, — сказал он своим поющим голосом. — Привет, Вик.

И хотя Виктор не знал, была ли у отца деформация тела с самого рождения, он хорошо понимал, что психопатом отец никогда не был. Это что-то новенькое… Молодой человек отступил назад, медленно вытягивая из кармана мобильный телефон и стараясь не делать резких движений. Интересно, подумал он, откуда взялось это безумие; оно что, копилось постепенно или свалилось на отца нежданно-негаданно как снег на голову? В последние несколько дней отец вел себя как обычно. Отвлекшись на мгновение, чтобы взглянуть на клавиатуру телефона, Виктор услышал шлепанье мокрых ног и периферическим зрением заметил размытое красное пятно.

— Привет, Вик…

Оскалившийся отец, с мачете в поднятых руках, стоял совсем рядом.

Виктор сделал попытку бежать.

И тогда его отец бросился на него.

* * *

Том Лоури не хотел оставлять свою берлогу, но после того, как прошло два дня и две ночи, а к нему так никто и не заглянул — то есть не появилось новых жертв, — он решил выйти из комнаты и из дома.

Результат превзошел все ожидания!

На лужайке он обнаружил воробья, которого тут же раздавил в руках, ощущая, как его внутренности просачиваются у него между пальцами. Затем побежал через разросшиеся кусты до границы своего участка и, не выпуская мачете из рук, перебрался через ограду, которая отделяла их участок от участка Аккадов. Пройдя по периметру этого участка, он заглянул на участок, который располагался дальше по холму. Здесь на него набросилась сторожевая собака, и Том одним ударом мачете снес ей голову, наслаждаясь видом крови, хлеставшей из страшной разверстой раны. Прежде чем кто-то вышел из дома, Лоури перебрался на следующий участок, где попил воды из ванночки для птиц, а заодно проглотил с десяток комаров. Ветки хлестали его по ягодицам, шипы кустов царапали его возбужденный член, но он продолжал бежать вниз по холму от дома к дому. Таким образом, прячась в густой тени и намеренно двигаясь в направлении ярких огней улицы, Лоури добрался до бульвара Сансет.

Туда, где были люди.

Полиция наконец схватила его, когда он кромсал девушку на парковке около ресторана «Гамбургеры Гамлета»  [Известное заведение, открытое на бульваре Сансет в 1950 г. и пользующееся большой популярностью среди богемы Лос-Анджелеса.].

Глава 2

Брайан Хоуэлс не был дома почти десять лет, и когда ехал по Сентрал-Вэлли  [Другое название — Калифорнийская долина.], больше всего его поразило, что долина почти не изменилась, тогда как Южную Калифорнию узнать было нельзя. Более того, Брайану показалось, что долина стала даже меньше. Здесь не было никаких признаков типовых домов и кондоминиумов, построенных в испанском стиле и выкрашенных в розовые и персиковые тона, тянущихся на десятки миль; здесь не было ни новых полей для гольфа, ни бульваров для прогулок на свежем воздухе. Только грязные олеандры и эвкалипты, выстроившиеся вдоль приходящих в упадок автострад, да попадающиеся время от времени скопления ресторанов, парковок для грузового транспорта и промышленных зданий, имеющих отношение к сельскому хозяйству. В тот год, когда он покидал родные пенаты, все это активно использовалось, а сейчас было брошено на произвол судьбы. Казалось, что и так немногочисленное население значительно сократилось — фермерские хозяйства разорялись, а молодежь уезжала в города на юге.

Брайана все это мало трогало. Для него было что-то успокаивающее в месте, которое оставалось надежным и неизменным и которое не росло постоянно и не менялось в угоду фальшивому божеству под названием Прогресс. Пыльные вымирающие фермерские поселки вселяли в него странную уверенность, и он радовался, что решил посетить город своего детства.

Брайан проехал мимо облезлого рекламного щита с информацией о местном дилерском центре Форда. Он жил в округе Ориндж  [Третий по численности населения округ в Калифорнии после округов Лос-Анджелес и Сан-Диего.] с момента окончания колледжа, и хотя мать приезжала к нему несколько раз, праздники они проводили в доме его сестры Джиллиан в Сан-Диего, то есть Брайан не был в Бейкерсфилде с того самого времени, когда тем летом получил стипендию и покинул городишко после окончания средней школы. В какой-то степени столь долгое отсутствие было связано с большой загрузкой по работе. У Брайана было два выходных в неделю, но они редко выпадали подряд, к тому же ему всегда приходилось быть наготове. Не говоря уже о том, что на его раздолбанной машине вряд ли можно выбраться за пределы Южной Калифорнии. Но теперь, проработав три года в «Реджистер» и имея две престижные журналистские премии, Брайан получил приглашение работать в «Лос-Анджелес таймс». У него появилась свободная неделя между увольнением из «Реджистер» и выходом на работу в «Лос-Анджелес таймс», и он спонтанно решил взять напрокат машину, поехать к матери и провести с нею несколько дней. Когда он позвонил сестре и сказал об этом, та тоже вызвалась приехать со всем своим семейством. Брайан вежливо дал ей понять, что хочет побыть с матерью один. Он чувствовал, что ему это необходимо.

И все потому, что, если по правде, в Бейкерсфилде он не показывался не только из-за загруженности по работе. Просто это оправдание выглядело вполне реальным, и ему было легче думать, что это и есть единственная причина, но на самом деле именно он всегда настаивал на том, чтобы семья собиралась в доме Джиллиан, именно он приглашал мать к себе всякий раз, когда она пыталась заманить его в родной дом, и это он создавал для нее такую атмосферу у себя дома, что она не могла дождаться, когда сможет вернуться к себе.

Он что, избегает собственной матери? Или своего родного города? Или и то и другое? У Брайана не было ответов на эти вопросы. Но он был настроен выяснить это — и решить проблему раз и навсегда.

Бейкерсфилд, как обычно, был затянут смогом. Очертания бетонных мостиков, перекинутых через осевшее шоссе, были размыты в этой белесой дымке. «В Бейкерсфилде погода бывает двух типов, — шутила обычно его сестра, — или смог, или туман». И в этом было свое рациональное зерно, так что, съехав с главного шоссе и повернув направо, Брайан включил кондиционер, потому что из-за смога у него начали слезиться глаза.

Мать все еще жила в их старом доме. Поле на углу улицы теперь превратилось в участок под застройку, птичья ферма старины Мёрфи на другой стороне дороги исчезла, и ее место занял тупик с комплексом нераспроданных коммерческих зданий. В Южной Калифорнии (или в ЮКал, как должен был говорить Брайан, став сотрудником «Таймс») тот факт, что он родился и вырос в Бейкерсфилде, вызывал уважение. Связь города с именами Бака Оуэнса и Мерла Хаггарда  [Известные американские исполнители в стиле кантри.], которые являлись настоящими иконами для людей, не слушающих музыку кантри, придавала Брайану вес в псевдокультурной среде. Хотя, по правде говоря, городишко был грязноват, и жили здесь представители низов среднего класса — в оштукатуренных и разрисованных граффити домах с заросшими сорняками дворами, обнесенными изгородями из шлакоблоков. Центр представлял собой беспорядочное нагромождение деловых зданий, среди которых попадались грязные бензозаправки и заведения быстрого питания. Брайан отчетливо вспомнил, почему в молодости ему так не терпелось уехать отсюда.

И тем не менее ему было приятно снова увидеть мать и рассказать ей за лимонадом в гостиной обо всех событиях, о которых он лишь вскользь упоминал по телефону. В дом заглядывали подруги матери, которые знали Брайана с младенчества и которых она сама пригласила по такому случаю, строго-настрого наказав им делать вид, что их визит — дело совершенно случайное. Брайан не возражал. Это создавало некий барьер между ним и матерью. Ему нужно было время, чтобы подготовиться к серьезному разговору, который, он это хорошо понимал, был неизбежен.