logo Книжные новинки и не только

«Неугасимый огонь» Биверли Бирн читать онлайн - страница 1

Knizhnik.org Биверли Бирн Неугасимый огонь читать онлайн - страница 1

Биверли Бирн

Неугасимый огонь

КНИГА ПЕРВАЯ


Шел 1380 год. Сад при дворце Мендозы, что в Кордове на юге Испании был погружен во тьму. Ночь была безлунной, лишь тусклый свет далеких звезд и единственный фонарь на фасаде дворца освещали три таинственные, согбенные человеческие фигуры, в одной из которых, судя по очертаниям силуэта, угадывалась женщина.

Ночь была холодной, но все трое, стоя на пологом склоне гранитного обнажения, созданного самой природой, обливаясь потом и выбиваясь из сил, поднимали на толстых веревках огромную гранитную глыбу.

– Отец, вся эта затея – чистое безумие, – раздался приглушенный, отчаянный возглас.

Мужчина, к которому были обращены эти слова, продолжал, сипло дыша, напрягая последние силы, неистово тянуть веревку на себя. Опустившись от изнеможения на колени и жалобно глядя на отца, юноша продолжал причитать:

– И сколько еще мы так сможем выдержать?

Каждый мускул Бенхая, отца юноши, трясся от напряжения, острая боль пронзила руки и грудь, ноги отказывались держать.

– Сколько нужно, Натан, – прохрипел он, бросив в его сторону жесткий взгляд.

Юноша, чуть не плача, поднялся с колен и все вместе, рванув за веревки в последний раз, они втащили глыбу на возвышение.

– Все, закончили, – выдохнула женщина.

С бешено колотящимся сердцем она опустилась на землю и принялась обмахивать себя подолом платья.

– Нет, Раша, это не все, – устало глядя на жену, произнес Бенхай, – это лишь начало.

Старинный, еврейский род Мендоза из поколения в поколение занимался ростовщичеством. После каждой удачной сделки глава рода вместе с компаньонами делили прибыль. «Это – на налоги и наше житие-бытие», – всегда говорил Мендоза, раскладывая и отодвигая кучки золотых дукатов в сторону. – «А это – на будущее».

То, что откладывалось Мендозой на будущее, пряталось в тайнике, который был оборудован в саду дворца на склоне гранитного обнажения. Запасы дукатов в тайнике мало-помалу увеличивались. Кроме денег припрятывали и другое – вклады Раши. Они носили ярко выраженный личный характер и Бенхай был против того, чтобы жена с ними расставалась, но Раша сумела убедить мужа в том, что и их следует положить в тайник.

В последние дни Бенхая обуревали странные предчувствия. Накануне утром, глядя на багровый восход солнца, Бенхай ощутил страх надвигающейся беды… Он знал, что багровый восход – предвестник грядущего пожара. Гранитная глыба, установленная Бенхаем, его женой и сыном надежно укрыла тайник. Веревки были смотаны, следы изнурительной ночной работы уничтожены и ничто не нарушало первозданной красоты окружающего пейзажа.

17 июня 1391 года разразилась буря, которую предсказывал Бенхай. Неистовствующая толпа дотла сожгла еврейский квартал Кордовы. Не уцелел и дворец, принадлежащий Мендозе. Этот день стал последним для двух тысяч евреев, трупы которых остались лежать, разлагаясь на жаре в пыли городских улиц. Но семья Мендозы уцелела. Дождавшись в укромном месте окончания погрома, Бенхай и Натан вернулись туда, где некогда стоял их дворец и убедились в том, что сооруженная ими фальшивая стена над тайником осталась целой и невредимой.

Возвышаясь над обугленными, почерневшими останками того, что было когда-то их домом, а теперь олицетворяло мерзость запустения, раскачиваясь в молитве, как из века в век раскачивались его предки, старик словами древнего псалма возопил об отмщении. «На реках Вавилона…» Затем голос его замер, помедлив, старик продолжал: «Если я забуду тебя, Иерусалим, забудь меня десница моя…» Пение Бенхая подхватил Натан. «Дочь Вавилона, опустошительница! Блажен тот, кто воздаст тебе за то, что ты сделала нам! Блажен тот, кто возьмет и разобьет младенцев твоих о камень!»

1

Синагога в Бордо была тесной и неуютной. Она представляла собой небольшую комнату, расположенную в подвальном помещении очень старого дома. Рассеянный дневной свет все же пробивался через тьму сквозь проделанные у потолка отверстия. Эти отверстия представляли собой едва различимые щели в верхней части наружной стены дома, стоявшего на причудливом изгибе узкой аллеи. Внутри храма перед аркой с посланиями Торы была, зажжена лампада. Днем и ночью ее свечение придавало тьме красноватый оттенок.

Несмотря на то, что ни одному еврею быть французским подданным не дозволялось, властей, тем не менее, устраивало их проживание во Франции. И арка, и охранявший ее священный огонь, да и сама синагога вот уже около трех столетий не подвергались осквернению, что давало основание Бенджамину Валону, перешагнувшему порог своей шестьдесят третьей весны в этом, 1788 году, считать себя счастливым человеком.

– Ты только представь себе, моя маленькая Софи, наш народ отправляет молитву в этом месте, начиная с пятнадцатого века, – не уставал повторять старик своей пятилетней внучке. – Ведь это чудо. Помнишь, Софи, что я тебе рассказывал о тех далеких годах, когда в 1642 году испанские король и королева изгнали всех евреев из своего королевства и наши предки переселились в Бордо. Никогда не забывай, что мы – сефарды, испанские евреи. У нас легендарное прошлое.

История рода, Бенджамина Валона приводила его в восхищение. Самостоятельно выучив испанский язык, он с восторгом предавался чтению книг о солнечной Испании и мечтал когда-нибудь там побывать. Софи слушала дедушку внимательно и даже кивала головой в знак согласия с тем, что рассказывал умудренный жизненным опытом Бенджамин, но в действительности Софи вряд ли понимала о чем шла речь. Ей же было всего лишь пять лет. Понятие о прошлом и будущем мало что говорило ребенку, но она предпринимала попытки понять дедушку и задавала вопросы.

– А почему испанский король заставил нас уйти из Испании? – вопрошала она.

– Короля Испании звали Фердинанд, женой его была королева Изабелла и они хотели, чтобы все в их королевстве верили в одного Бога – Христа, – объяснял Бенджамин.

– Но ты ведь сам мне говорил, что есть только один Бог…

– Верно, Софи, верно… Но… – и дед начинал один из своих длинных рассказов. Старик понимал, что малышке Софи трудно было разобраться в том, что он говорил, но это для него не играло никакой роли. Он обожал свою единственную внучку и те часы, которые проводил с ней, сами по себе уже были восхитительными в череде мирных, спокойных дней на закате его сложной, но удачной жизни.

Его отец был уличным торговцем, разъезжавшим по улицам на повозке, груженной поношенной одеждой. Сегодня семья Валон владела лавкой, торгующей предметами мужского туалета. На семью Валон работало тридцать портных, которые обслуживали всех щеголей юго-западной Франции. Добившись всего этого к 1783 году – году рождения Софи, Бенджамин, давно овдовевший, решил уйти на покой и оставил дело своему сыну Леону – отцу Софи.

– Теперь, папа, у тебя будет достаточно времени для молитв и чтения книг, – сказал тогда молодой человек.

– И для того, чтобы проводить время с твоей красавицей-дочерью, – добавил старик.

Какими же сладостными были эти последние пять лет. Ребенок приводил его в восторг, наблюдать за ней уже было для Бенджамина счастьем. Софи была восхитительным ребенком: прекрасные черные и густые волосы локонами обрамляли лицо, а розовые щечки излучали здоровье. Медно-золотистый цвет кожи Софи ласкал взгляд, но самое притягательное в ее облике были глаза. Как ожидалось в семье, глаза у Софи должны были быть карими, но природа решила вдруг пошалить и наградила малышку огромными глазами цвета сияющего аквамарина. Когда они вспыхивали, это походило на игру света в гранях бриллиантов. Не будь у девочки этих глаз, она без сомнения была бы очень привлекательной, но они у нее были и это уготовило Софи Валон судьбу красавицы.

Рашель, жену Леона, красавицей назвать было нельзя и Бенджамин подозревал, что к дочери она испытывает ревность. Она мало времени проводила с дочерью, предпочитая воспитанию Софи ежедневную работу в ателье возле мужа. Для того, чтобы приглядывать за девочкой, наняли чужую женщину, но истинным воспитанием Софи занимался сам Бенджамин. На его глазах она делала первые шаги: он лечил ее от неизбежных детских хворей, обучал ее чтению и счету, а если ему случалось куда-нибудь пойти, то малышка отправлялась вместе с ним, ухватившись за его руку. И почти каждое утро они вместе шествовали по улицам по неизменному пути – к очень старым домам, затем вниз к ступенькам узкой лестницы, которая вела в синагогу. И каждый раз, едва они переступали порог храма, Софи задавала один и тот же вопрос:

«Я могу сегодня сесть, дедушка, с тобою рядом?»

«Нет. Ни сегодня, ни через неделю, ни через год».

«А почему?»

«Потому что, как я уже тысячу раз тебе говорил, мужчинам и женщинам нельзя здесь сидеть рядом друг с другом».

«Но мы же сидим дома рядом».

«Да, сидим. Дома, но не в синагоге».

Софи вздыхала, но не решалась протестовать из боязни, что ее оставят дома. А в общем-то девочка очень сильно не расстраивалась, так как ее любимый дедушка находился совсем рядом. Маленькое помещение синагоги не позволяло установить обычный в таких случаях балкон, отделяющий женскую половину прихожан от мужской. Существовала лишь символическая линия раздела, представлявшая собой резное деревянное переплетение в виде кружев, покрытое темно-красной занавесью. Для придания прочности этому переплетению низ и верх его был украшен прутками из полированной меди. Самым первым открытием Софи было то, что если чуть отодвинуть занавеску, осторожненько, одним пальцем, то можно подглядывать за мужской половиной, причем ни мужчины, ни женщины об этом и догадываться не могли.

Софи разглядывала все: богато разукрашенные свитки Торы, черные шапочки, которые, как она потом узнала, назывались ермолками, талес, шелковую шаль с бахромой по краям, которая раскачивалась во время молитвы, подчиняясь вековым ритмам молящихся, и в такт с ними двигались и ниточки бахромы талеса, а если это были праздничные церемонии, это же самое происходило и с шофаром – покрытым резьбой бараньим рогом. И все вокруг было в странных узорах в виде крестообразных штрихов – такую тень отбрасывала линия раздела.

Случалось, что когда-нибудь днем, дома, до Бенджамина доносились звуки религиозных песнопений: девочка в синагоге запоминала их и пела.

«Какой голос!» – бормотал он, буквально цепенея от изумления. «Софи, дорогая, если бы ты родилась мальчиком, тебе бы было суждено стать певчим. Видимо у Бога были свои соображения, когда он поместил такой голос в женское тело, но они недоступны моему разуму».

Когда Леон и Рашель возвращались из лавки, Софи обычно уже спала и им не доводилось слышать ее пение. Бенджамин лишь рассказывал им о ее изумительном голосе.

– Нужно что-то делать. Я не знаю что именно, но такой дар нельзя оставлять без внимания, – говорил старик родителям Софи.

– Да, да, папа. Ты прав, но сейчас есть вещи и поважнее, – слышалось в ответ.

– Что же, что же это? Что может быть важнее вашего единственного ребенка?

– Папа, мы переживаем сейчас великие дни. Посмотри, что происходит в Америке – революция не больше и не меньше. А теперь во Франции происходят такие вещи, что…

Леон с энтузиазмом заговорил о том политическом подъеме, который охватил Францию. Очарованный видами на будущее, Леон не мог усмотреть во всем этом надвигающейся катастрофы. А она готова была вот-вот разразиться. Леон не видел того, что над прекрасной страной уже простирала свои серые крылья тень la guillotin. [la guillotine (франц.) – гильотина. (Здесь и далее прим. редактора). // (здесь и далее примечания редактора) ] «Наступает новый век, – говорил он отцу, – он обещает быть чудесным. Папа, поверь, ты еще доживешь до тех времен, когда нам выпадет увидеть, о чем мы и мечтать-то не могли».

«Может быть. Если Богу угодно, он сделает сутки по десять часов вместо двадцати четырех и месяцы будут длинною в две недели», – размышлял Бенджамин. «Я, сын мой, старик. Будущее не может для меня наступить в один момент. Все это предназначается для тебя и для маленькой Софи тоже. Может быть в этом прекрасном будущем найдется место и для ее голоса…»

В силу того, что Бенджамин не был человеком, склонным к рассуждениям о политике, он не мог расслышать песен в другой тональности, которые в те времена распевали во Франции. Но Леон был прав – они слышались достаточно отчетливо. Их пели на берегах рек, на полях деревень, на каменных мостовых городов. «Хлеба для всех, долой угнетателей», – слышалось в этих песнях. Своего крещендо, они достигли в день рождения Софи – 14 июля 1789 года. Штурмом была взята Бастилия. Началась французская революция.

«Я говорил тебе, папа, говорил», – ликовал Леон. И его эйфория, казалось, имела основания, когда в конце января 1790 года все сефарды юга Франции были объявлены ее полноправными гражданами, детьми la patrie. [la patrie (франц.) – родина.]

Страна была словно охвачена каким-то гигантским вихрем. Евреи, теперь новоиспеченные граждане Франции, готовы были отдать революции все: сердца, души, финансы, лишь бы обеспечить ее успех. Они всё до последнего сантима жертвовали в фонды и записывались в гвардию. Леону и Рашель также не сиделось на месте. «Папа, мы отправляемся в Париж», – объявил своему отцу Леон в сентябре. «Ненадолго, на несколько недель всего. Просто хочется посмотреть и, если сумеем, помочь революции. Ни с тобой, ни с Софи за это время ничего не случится».

Схоласт по своей натуре, Бенджамин не читал газет и не вдумывался в происходящее. Эта осень в окрестностях Бордо выдалась мягкой и теплой; Они с Софи много гуляли. О происходящих в стране событиях он узнавал из пересудов на улицах, когда водил по ним за руку Софи. В первые дни гражданской войны людские идеалы о свободе, равенстве и братстве не были омрачены надвигающимся ужасом: власть Террора была всего лишь облачком, дымкой на ясном горизонте.

Кроме сына Бенджамину некому было объяснить происходящее. Леон был своего рода интерпретатором, популяризатором событий для него. Но сын отсутствовал и отец был вынужден формировать собственный взгляд на события. По какой-то неясной причине старик уверовал в то, что Европа теперь стала для евреев безопасным местом и что грядет новый, чуть ли не мессианский век.

– Сам hamashiah [hamashiah (евр.) – мессия, пророк.] должен прийти, Софи, – сказал он однажды. – Я жил для того, чтобы увидеть его и ты родилась как раз ко времени, чтобы его лицезреть…

Предаваясь грезам об этих чудесах, он выработал некий план. Вместе со своей любимой Софи Бенджамин отправится за горы, в Испанию. И там, на родине своих предков, они обратятся к помазаннику Божьему.

По узенькой тропке над обрывом ущелья пробирались два человека. В этом месте начинались отроги южных Пиренеи, еще относительно невысоких на территории испанской провинции Лерида. Именно в этом месте бурная и ледяная река Ногуэра прорезала узкое ущелье, круто уходящее вниз.

Эти двое шли медленно. Первый в этом году морозец покрыл узкую полосу дороги льдом, идти было трудно и опасно. Оба были цыганами. Старший, Хоселито, шел впереди.

– Здесь самое опасное место, – бормотал он, – немного осталось, дальше дорога станет шире.

Мужчины были вынуждены прижаться всем телом к стене обрыва и изо всех сил вцепиться в выступы камней.

– Здесь можно опереться ногами, – прошептал Хоселито, – давай за мной.

Второму, Карлсону, было пятнадцать лет – уже не мальчик, но еще и не мужчина. Он был выше Хоселито, хорошо физически сложен, в смекалке не уступал своему старшему партнеру, а потому держался увереннее его. За свою короткую жизнь Карлос уже на опыте убедился, каким хорошим учителем может стать сама жизнь в условиях постоянного преследования. Он был проворнее и выносливее своего проводника. – Хоселито становился для него обузой, но оставлять его он не желал.

– Долго еще нам идти? – лишь поинтересовался Карлос.

– Нет. Деревня за следующим поворотом. Карлос взглянул на небо.

Хотя уже миновал полдень и солнце достигло своей крайней зимней точки, оно по-прежнему сияло ослепительно. Молодой цыган попытался придать своему лицу безразличное выражение, но в его серых глазах затаилась тревога. Хоселито смог прочитать мысли Карлоса и поэтому угрюмо произнес:

– Я тебя понимаю, но там недалеко есть пещера, где можно дождаться темноты. Нас никто не заметит. Да к тому же они все тупые – эти деревенские, типичные чужаки, – добавил он.

Младший и бровью не повел при этих словах, хотя слово чужаки его задело за живое. На древнем языке, который их предки принесли с собой в Испанию, это слово означало «другие, не цыгане, остальные». Мать Карлоса была цыганка. Она умерла при его родах. Отцом Карлоса был чужак. Вырастил его табор, но для Хоселито и всех остальных он был и остался изгоем, одним из тех, на ком лежит вечная отметина нечистой крови и греха матери.

Еще минут десять ходьбы по ухабистой тропе и они достигли места, откуда открылся вид на селение. Оно находилось в каких-нибудь двадцати футах от них, внизу, прилепившись к откосу подобно гнезду птицы и видимее постороннему глазу лишь благодаря изгибам единственной, ведущей к нему дороги. Карлос и Хоселито с минуту постояли в тени скалы, обозревая деревню.

Кучка каменных хижин, сгрудившихся вокруг небольшой открытой площадки, служившей местом для сбора членов этой убогой общины могла при желании сойти за деревню под названием Мухергорда. Один из углов этой импровизированной рыночной площади занимал сарай – трехстенка. Несколько козлов и ослов находили там убежище от ветра. Недалеко от сарая стояли мешки с зерном и корзины с чем-то, что походило на сушеные бобы или чечевицу.

– Да… Много здесь не возьмешь, – разочарованно протянул Карлос.

– Все-таки больше, чем у нас есть, – произнес с укоризной Хоселито.

Карлос кивнул в знак согласия. Хоселито и Карлос были членами небольшой группы цыган, которая все лето кочевала по стране, зарабатывая себе на жизнь как придется. Сезон окончился и цыгане возвращались домой, в пещеры поблизости Севильи. Поездка была забавной вплоть до вчерашнего дня, когда один из принадлежащих им ослов сорвался с обрыва. Вместе с ним в пропасти исчезли припасы еды и нехитрый, но крайне необходимый инструментарий, которым и был нагружен осел. Положение в группе сложилось отчаянное. Ко всему прочему среди них не было женщин, которые могли бы пойти в какой-нибудь городок и правдами и неправдами заработать денег для всех. Лишившись инструментов исчезла возможность для мужчин заниматься мелким ремонтом в обмен на еду. А подступала зима… Выбор оставался единственный – либо красть, либо умирать с голоду.

Всем цыганам было известно, что их кочевой образ жизни своими корнями уходит вглубь веков. В Испанию они пришли по меньшей мере лет триста назад, а воровство всегда было неотъемлемой частью их существования. Но оно таило в себе и опасность, хоть лучшим оружием для воровства являются хитрость и изворотливость. Теперь, оценив ситуацию, Карлос и Хоселито решили, что без мелкого, осторожного воровства им не обойтись. В их группе было пятеро цыган. Посовещавшись, решили в разведку отправить Хоселито. По возвращении он сообщил, что население Мухергорды обвести вокруг пальца ничего не стоит.

Наконец оба юноши добрались до небольшой пещеры, о которой говорил Хоселито. Он сразу же решил забраться в нее.

– Давай, залезай и ты, поспим немного. Впереди еще долгая ночь.

Карлос полез следом за ним, но спать не стал. Он лежал на животе, высунув голову и следил за тем, что происходило внизу. Он насчитал несколько десятков людей, среди которых были и дети. Они сновали из хижины в хижину. Среди них трое или четверо, если судить по телосложению, были способны защитить себя. Карлос нащупал рукоятку ножа, висевшего на поясе. Может он и не понадобится. Лучше всего было бы дождаться когда все заснут, затем вместе с Хоселито спуститься вниз, прирезать пару козлов и взять с собой столько мяса и зерна, сколько они смогут унести на себе. Возможно, никто из жителей даже и не проснется и они еще затемно смогут вернуться к своим и кровь на ножах будет лишь козлиной.