Если вам понравилась книга, вы можете купить ее электронную версию на litres.ru

Дарья Зарубина

Свеча Хрофта

Предисловие

Нельзя объять необъятное, но нельзя и не пытаться. Только так может получиться хоть что-то стоящее. Не замахиваясь на Эверест, не покоришь и ближайшего холма — обязательно сыщутся объективные причины, чтобы повернуть назад.

Давным-давно, более четверти века тому назад, у меня родились первые наброски мира под названием Хьёрвард, первого «моего» мира, легшего потом в основу вселенной Упорядоченного. Многое написано за эти годы, но, идя на штурм необъятного, всегда надо помнить — что-то останется за кадром. Что-то, быть может, ничуть не менее важное и интересное, чем появившееся на твоих страницах.

Я писал о Хьёрварде и Мельине, об Эвиале и Обетованном, о богах и героях. Но, давая жизнь на своих страницах, скажем, великому Одину, Отцу Богов, владыке Асгарда, Асу Воронов, предводителю божественного воинства в день последней битвы, Рагнарёка — я, конечно, понимал, что никогда одного лишь моего пера недостанет, чтобы описать его полностью, чтобы исчерпать. И всегда особенно интересно, когда на вроде бы «твоего» персонажа — хотя на самом деле Один не «мой», а создан скальдами, творцами древнего стиха, — смотрят другим взглядом.

«Свеча Хрофта» — как раз об этом. О другом взгляде.

…Закончилась битва в Обетованном. Новые Боги, Хедин и Ракот, одержали победу, начинается их время — и что делать в нем «древних ратей воину отсталому»? Старый Хрофт, Один, Отец Дружин, Игг — у него много имен, но нет больше ни его рода, ни его семьи. Асы, те, с кем он правил миром, пока туда не явились Молодые Боги, Ямерт и его присные, — все погибли в страшной битве на Боргильдовом поле, в битве, не предсказанной и не напророченной.

Одиночество — его удел. Месть свершилась, и, наверное, подобно герою саг, Старому Хрофту следовало умереть от ран, глядя на бездыханный труп врага и повторяя — «свершено все, что до?лжно, путь закончен». Однако он — живет. Он не Бог, подобно Хедину и Ракоту. У него своя дорога. Кого встретит Отец Дружин на этом пути?…

«Благословенный удел Древних Богов — яростные битвы и щедрые пиры», — сказано в этой книге. Но нет Асгарда, и незачем восстанавливать пустые стены — в них поселятся лишь призраки прошлого, отравляющие сердце бессильной тоской и слабостью.

Отец Дружин идет в мир, нести справедливость, такую же простую, суровую и древнюю, как он сам. Он сражается — другая жизнь для него невозможна. И он готов отвечать за содеянное…

Так входит в роман новый герой, герой, что посягает на самого Хрофта, что сам приносит к его порогу древний долг, не отданный Отцом Дружин…

Мы смотрим на Хьёрвард, на тот самый мир, «с которого все началось», но уже не глазами Истинного Мага Хедина или хединсейского тана Хагена, его ученика.

…Вызов победителям-Богам бросают не их побежденные соперники, не иная сила, владеющая жуткой и могущественной магией, нет. Смертные, простые смертные — но они тоже способны помнить о долгах и требовать их возврата.

Даже с Богов.


Ник Перумов

Пролог

Меч чиркнул по камню, не оставив даже царапины. Совсем рядом рухнул громадный валун, но безумец, что отважился подойти так близко к Стражу, успел отскочить. Лишь два или три острых осколка зацепили полу его плаща. Одному из альвов, следовавших за предводителем, повезло меньше. Пытаясь увернуться от летящих камней, он прижался к скале. И она тотчас взорвалась за его спиной новым камнепадом, превратив альва в окровавленный ком. Мгновение спустя то, что осталось, накрыла исполинская ступня. Это проснулся второй Страж.

Ливень камней окатил небольшой отряд. Альвский колдун едва успел произнести заклятье Отражения. Брызнула во все стороны кремневая крошка. Страж медленно заворочал головой, отрясая пыль и щебень с широкого лба и длинной змеиной шеи. По каменным мышцам прошла волна дрожи. Чудовищное детище Живых скал разминало затекшие от долгого сна плечи. Его длинные когти — не чета крошечным мечам незваных гостей — оставили на земле глубокие борозды. Исполинский ящер, на вид — бессмысленное нагромождение булыжников и валунов, одним рывком преодолел расстояние, отделявшее его от ближайшего альва. И тот лишь коротко вскрикнул, когда удар чудовищной головы подбросил его в воздух. Страж подхватил жертву на лету. С грохотом сомкнулась черная пещера пасти. Между скальными уступами зубов виднелась лишь нога альва да край плаща.

С глухим, похожим на дальний гром рычанием Страж оскалился. И раздавленное страшными челюстями тело упало к ногам чудовища. Расправа над беднягой заняла лишь пару мгновений. Но этого оказалось достаточно, чтобы предводитель отряда — человек, чью фигуру укрывал коричневый плащ, а лицо — глубокий капюшон, — вспрыгнул на ногу, а следом и на спину гиганта, цепляясь мечом и ловкими пальцами за его каменные мышцы. Страж попытался достать наглеца. Длинная змеиная шея ящера неестественно изогнулась, между булыжниками показались широкие щели. В одно мгновение удар исполинской головы вышиб град искр и осколков из каменного плеча. Ловкач в капюшоне вспрыгнул на эту голову, покачнулся, едва не сорвавшись. Но успел вонзить меч в щель между валунами, а альвский колдун — послать в изогнутую шею Стража замораживающее заклинание. Оно лишь на секунду или две удержало чудовище, но этого было довольно человеку в капюшоне. Он выдернул меч, перепрыгнул с каменной головы на высокий уступ и в два прыжка оказался за ним.

Неужто безумец надеялся спрятаться от Стража в таком смехотворном укрытии? Надеялся найти убежище в скалах, породивших этих непобедимых монстров? Скалах, где каждый крошечный камешек, каждая пылинка мечтали получить хоть каплю крови чужака. Жаждали, едва наступит ночь, насладиться его болью и страданием, выпить его силу, разум, волю.

Казалось, судьба предводителя отряда решена. Широкая голова Стража находилась лишь в паре шагов от его ненадежного укрытия. Один рывок, одно смертоносное движение челюстей каменного исполина, и от дерзкого нарушителя спокойствия останется лишь бурое месиво мяса и костей. Но потянувшийся было к нему Страж словно натолкнулся на невидимую стену, затряс головой. И уже мгновение спустя, казалось, совершенно забыл о притаившемся между серых валунов, обрушив свою ярость на альвского колдуна и двоих его помощников, которые тотчас начали отступать к выходу из ущелья. Как и те семеро, что все время дерзкого маневра человека в капюшоне отражали удары другого Стража.

Несмотря на удивительную ловкость воинов и достойное восхищения мастерство колдуна, отход отряда стоил жизни еще двоим альвам. Третьего, раненного осколками, товарищи едва успели выдернуть из-под тяжелой стопы исполина. Гиганты яростно преследовали непрошеных гостей. Ненависть к чужакам гнала их вперед, туда, где отвесные стены скал сходились так тесно, что чудовищные сторожа ущелья сшибались друг с другом, задевали боками и плечами уступы, высекая снопы искр и каменной крошки. Однако далекая звезда альвов на зависть хорошо хранила отчаянных наглецов. Их высокие и стройные фигуры в зеленых плащах мелькали между массивными, как стволы древних дубов, ногами Близнецов. Альвы без страха ныряли под самое брюхо исполинских созданий, с потрясающей воображение скоростью и проворством карабкались по уступам, используя как опору малейшие трещины в камне, скользили, как форель, в синих хрустальных струях воздуха, снова и снова избегая чудовищных челюстей. И громоздкие детища Живых скал зря рвали когтями землю, стараясь зацепить ускользающую добычу. Альвы не пытались сражаться или защищаться от ярости каменных гигантов. Слаженно и спокойно они отступали, стараясь как можно быстрее покинуть ущелье, словно их вовсе не заботила судьба оставшегося в скалах предводителя.

Тем временем человек в капюшоне легко преодолел спуск. Скорым шагом, чтобы успеть до темноты, он направился в ту сторону, где в круглой, как блюдо, котловине находилась цель его дерзкого путешествия — древний, сложенный из громадных бревен дом с единственным окном, темным и затянутым паутиной. Дом казался давно заброшенным. Разросшийся подлесок подступил к самым дверям, скрыл коновязь у сарая. В крышу вцепилась корнями молоденькая березка, надеявшаяся удержаться на скате. Но это был дом. Дом, каждой своей частицей, каждой трещиной на посеревшем от времени дереве стен, каждой пядью земли и скал, на которые опирался он своим грузным телом, ожидавший возвращения хозяина.

На это, видимо, и надеялся пришедший. Человек в капюшоне окинул настороженным взглядом царящее кругом запустение, вложил меч в ножны и направился к двери.

Часть первая

Глава 1

Панцирь одной из тварей хрустнул под копытами Слейпнира, густая буро-зеленая кровь брызнула на траву и его ноги. Но конь будто бы не замечал, как едкая дрянь оставляет дымящиеся отметины на белоснежных лодыжках, как расцветают язвы на плечах. Язвы тотчас затягивались. Слейпнир летел снежной звенящей стрелой. И стрела эта вонзалась в самую гущу боя, и мощные копыта вновь обрушивались на широкие чешуйчатые лбы и панцири врагов.

Сокрушало смрадную волну чудовищ тяжелое копыто божественного коня, мелькал, рисуя в воздухе мерцающие полукружья, золотой меч. И страх на лицах воинов сменялся отчаянной надеждой. Надеждой, что заставляла поверженных подниматься с земли, невзирая на боль от ран и ожогов, и, отшвырнув изъеденный буро-зеленой кровью врага щит, бросаться в бой. Потому что всадник на белом стремительном жеребце — сам Отец Дружин — спустился с высоких небес, чтобы биться с ними плечом к плечу, чтобы защитить их землю и семьи от тех, кому не стало места в Упорядоченном.

Твари, люди и нелюди, все, кто врывался в чужие миры, спасаясь от Неназываемого или гибельных отзвуков божественной битвы, встречали на своем пути Его — могущественного хозяина волшебного коня и золотого меча. И имя ему было Один. И ныне он был богом. И те, кто обращал к нему свои мольбы о спасении и помощи, всегда были услышаны.

Покуда Новые Боги пытались возвратить вверенному им мирозданию покой и благословенную тишину, покуда они — Хедин и Ракот — силой магии и воли удерживали в относительном равновесии чаши мировых весов, он — теперь уже не старик Хрофт, а Великий Один — мчался на не знающем усталости Слейпнире сквозь бесконечную череду миров, каждый раз вихрем врываясь в самое сердце битвы. Туда, где как последнее средство, когда бессильны меч и волшба, раненые полумертвыми губами произносили древнюю как мир молитву Родителю Ратей.

Хедин и Ракот стали богами Упорядоченного. Этот жребий был не по сердцу Одину. Он был богом людей. Будучи Хрофтом, заключенным как в подземелье в тесную и темную клетку своего одиночества и бессилия, он достаточно насиделся без дела, лелея свою месть. Теперь, когда само Упорядоченное вернуло ему силы и былое величие, когда старые враги повержены или бежали, Древний Бог не желал тратить ни единого мгновения. Жадно упиваясь вновь обретенной мощью, бросался он из битвы в битву, щедро поя меч кровью тех, чье сердце отравило страшное время сражения богов. Вставал на пути тех, кто надеялся урвать свой кусок с края покачнувшейся чаши Упорядоченного.

Благословенный удел Древних Богов — яростные битвы и щедрые пиры. Вот то, к чему вернулся он, к чему стремился. Сбылось то, чего желал он долгие годы, запершись от мира в своем горном обиталище, — все стало как прежде.


Ковш замер в руках Одина. Пламя костров плясало под кипящими котлами, весело подмигивая победителям. Один скользнул взглядом по усталым лицам тех, с кем пришлось нынче разделить битву и трапезу. Это были большей частью люди. Поодаль, у другого костра, в вечернем полумраке виднелась громоздкая фигура гоблина. К костру, у которого сидел Один, приблизилась пятерка суровых гномов. Люди тотчас расступились, пропуская к огню верных союзников Отца Дружин.

Один молча поднял ковш, сперва лишь коснулся его губами, намочив вином усы. И тут же, бросив из-под бровей быстрый веселый взгляд, приник к ковшу, осушая его до самого дна, оставив лишь пару глотков — чтоб не быть этой земле пустой. И плеснул остатнее в огонь, который радостно принял божественное подношение, вспыхнув снопом золотых искр.

И тотчас суровое молчание лопнуло, окатив Отца Дружин гомоном голосов. Словно расступилась тягостная пелена, и вместе с вином из ковша выплеснуто было горе, сгорела беда в желтом пламени. Радость победы заговорила, запела у костров, стерла следы страдания и усталости с лиц воинов.

И в этот миг озаренные отблесками пламени люди и гномы напомнили Одину других, Древних, Великих. С которыми пивал и смеялся он давным-давно, когда весь мир принадлежал им. Он видел лица сыновей и друзей. И что-то горячее и тяжелое сдавило горло невидимым обручем, заставив снова припасть к кубку, наполненному чьей-то дружеской рукой. Долгие века бушевала в груди ярость и жажда мести. И теперь, стоило ей угаснуть, бездна, клубящаяся серая пустота, сродни той, что составляет сущность Неназываемого, пожирала изнутри Отца Дружин, заставляя его вновь и вновь искать кровавой сечи, в которой он только и мог забыться, рубя Золотым мечом врагов и чудищ, а с ними — свою отравленную память.

Великий Один мотнул головой, отгоняя видения прошлого, и они покорно отступили, дожидаясь своего часа. Рассеялось серое марево перед божественным взором, и из него появились радостные, раскрасневшиеся от вина и спора лица воинов, пестрые лоскуты пламени, жадно лизавшего дерево, крупные капли на стенках котлов, в которых клокотала похлебка. И пристальный взгляд от другого костра.

Один вгляделся в сумрак, но различил лишь рогатый шлем и варварский доспех. Лицо сидящего было скрыто темнотой. И все же Отец Дружин чувствовал на себе цепкий и горячий взор. Смотревший и двое или трое его воинов поднялись и, снимая шлемы, шагнули к костру, возле которого среди новых товарищей сидел Отец Дружин. По наплечным пластинам рассыпались растрепанные светлые косы. Воительницы одна за другой принимали чаши из рук соратников. Пили. Хмелели. И вот уже, оставив у костра оружие и сняв все, вплоть до длинных нижних рубах, неслись в неверных отблесках костра в диком танце победы. И горячее дыхание этого танца застилало глаза жаркой пеленой. Оно, это дыхание, да цепкий жадный взгляд повели Одина в темную, дышащую кровью и цветами степь. Вдали шумели у костров пирующие, где-то рядом стонали раненые. Высокие стебли сухих трав нещадно рвали светлые пряди из разметавшихся девичьих кос, царапали покрытые шрамами плечи и бедра. И совсем ненадолго Отцу Дружин удалось заставить призраков убраться, оставив лишь приторный запах пота и смятой травы да предвкушение новой битвы, которую принесет забрезживший над дальним лесом день.

Один ушел до наступления утра. Не прощаясь с хмельными товарищами на час, не пытаясь вспомнить, которая из светлокосых дев была с ним минувшей ночью. Что-то вновь звало его, влекло куда-то. Отчаянный крик о помощи. Хьёрвард?!


Неужели кому-то могла понадобиться его помощь там, в Хьёрварде? Месте, куда он и стремился и не хотел возвращаться. Там, где были единственные близкие ему люди, те, кого он, пожалуй, назвал бы друзьями. Там, где все напоминало о бессилии и многовековом заточении, об утоленной жажде мести и мучительной тоске по былому.

Один уже готов был взлететь на коня. Слейпнир тоже почувствовал зов и теперь рвал копытами землю, готовый в любое мгновение на него откликнуться.

Но слышный лишь богам крик оборвался. Затих в глубинах эфира, оставив только смутное тревожное эхо.

Один прислушался. Ответом ему была тишина. Отзвуки нескольких битв в двух или трех сопредельных мирах поглотили высокой волной ту легкую рябь, что осталась после оборвавшегося зова. И Один уже решился броситься туда, где кипела самая жаркая битва, где он мог бы вновь дать волю золотому мечу. Но что-то заставило его помедлить.

Не шел из головы оборвавшийся зов. Память участливо подсовывала видения хорошо знакомых мест. Хьёрвард.

Десять лет — смешной для бога срок — он не был в Хьёрварде, предпочитая тешить божественную волю там, где находилась работа мечу. За десять лет Хедин и Ракот изменились едва ли. Но Хаген, Ильвинг… Даже мальчишка Хагена наверняка уже подрос… Сыновья растут быстро.

Из лабиринта мыслей Одина вывел Слейпнир. Белоснежный божественный жеребец переступил ногами и фыркнул, словно насмехаясь над неуместной для воина задумчивостью хозяина. В черном глазу коня горело желание снова пуститься в галоп, проницая пространства и миры. И не столь важно, кто или что ждет их впереди. И Слейпнир торопил седока, нетерпеливо танцуя на месте.

Один склонился к уху коня и шепнул одно лишь слово: «Хьёрвард».

И пусть найти того, кто послал в Межреальность так внезапно оборвавшийся крик о помощи, едва ли удастся, можно будет хоть повидать друзей, вспомнить былое, насладиться теплом чужого очага. Чтобы потом вновь окунуться в водоворот очередной битвы.


Отец Дружин не торопился спешиваться. Он медленно подъехал к дому, стараясь отыскать у сарая коновязь, скрытую разросшимся подлеском и высокими розовыми свечками кипрея. Все было по-прежнему, и ничто не говорило о том, что за время отсутствия хозяина в доме побывала хоть одна живая душа.

Зато природа, жадно захватывающая все зеленая сила жизни, свободно хозяйничала в долине, не различая богов и людей. И старый дом Хрофта не стал исключением. Изумрудное море молодой зелени, расплескавшееся по подножиям скал, наступало на него со всех сторон, подбираясь под самые стены. Дерзкая тонкая березка, белая, как грива Слейпнира, из последних сил держалась на скате крыши. Травы и цветы переплелись так, что конь вынужден был высоко поднимать ноги.

Настороженно прощупав все вокруг заклятьем Видения и поняв, что во всей долине и на склонах гор нет и отзвука какой-либо магии, Хрофт спешился и повел Слейпнира к сараю.

Солнце клонилось к закату, заливая котловину янтарным светом, густым и горячим, как мед. Живые скалы уже начинали перешептываться на своем таинственном, неслышимом языке. И Один различил в их шепоте скрытую радость. Он был дома.

Он не спеша устроил Слейпнира на ночь и только тогда отправился к Дому, на ходу срубив мечом тонкое деревце, выросшее прямо на давно скрывшейся в траве тропинке. Рывком открыл рассохшуюся дверь.

— Здравствуй, Старый Хрофт…

И тотчас острый наконечник арбалетного болта уперся Отцу Дружин едва ли не в переносицу. Хотя незнакомец в плаще с капюшоном был на две головы ниже ростом, дерзости ему оказалось не занимать. Крепкие маленькие руки не выпустили арбалет, даже когда Один одним движением левой руки отломил наконечник стрелы, а правой выхватил Золотой меч.

От одного вида этого меча и ярости на лице Древнего Бога любой другой в испуге бросил бы оружие и уже валялся на полу, умоляя оставить ему жизнь. Но не гость, пришедший в дом раньше хозяина.

Незнакомец ловко увернулся от сверкнувшего в воздухе меча, отбросил арбалет и выхватил свой клинок. Конечно, не чета Золотому. Но это был меч славной гномьей работы. Так что Отец Дружин даже удивился, откуда он у наглеца. Неужели верные гномы теперь куют такое оружие первому встречному, скажем, тому, кто способен бросить вызов Старому Хрофту?