logo Книжные новинки и не только

«Баллада о Максе и Амели» Давид Сафир читать онлайн - страница 5

Knizhnik.org Давид Сафир Баллада о Максе и Амели читать онлайн - страница 5

Если вам понравилась книга, вы можете купить ее электронную версию на litres.ru

4

Солнце висело в небе над мусорной свалкой уже довольно низко, когда я, довольная собой, вернулась к своей своре. Никто из моих родичей не обратил на меня внимания — даже Гром, который лишь презрительно фыркнул. Ему, наверное, понравилось бы, если бы я по неосторожности слопала что-нибудь ядовитое. Как это когда-то произошло с нашим братом Царапиной, который родился вторым и которого мама назвала так потому, что он, когда сосал щенком из нее молоко, очень сильно упирался ей когтями в живот и царапал его. Как-то раз мы нашли Царапину мертвым и с кровавой пеной у рта. Он лежал возле остатков куска мяса, от которого пахло чем-то горьким. На куче мусора вокруг него валялись такие же остатки мяса. Иногда мы видели, как люди, которые привозят на свалку мусор, разбрасывают куски отравленной еды. Надеюсь, тот черный пес будет не настолько глупым, чтобы позариться на такую еду, когда проснется. Мои братья и сестра — Гром, Мыслитель, Первенец и Песня — наслаждались последними лучами солнца, лежа на куче туго набитых чем-то мусорных мешков. Я остановилась чуть поодаль. Я ложилась рядом с ними только в очень холодные дни, когда мне было жизненно необходимо их тепло. Сегодня мне в ноздри — как это часто бывало — ударил острый запах их презрения ко мне. От Грома этот запах всегда был очень сильным. От других он становился все сильнее и сильнее день ото дня. Моя рана напоминала моим братьям и сестре о том, что их плоть тоже уязвима и что жизнь длится не бесконечно долго, и это было для них невыносимо.

Мыслитель уже спрашивал весной, почему бы мне не пристать к какой-нибудь другой своре. Он спрашивал не со зла — просто это казалось ему разумным. Хотя Мыслитель был среди нас самым умным, он, задавая этот вопрос, не учел того, что ни одна другая свора не приняла бы к себе калеку вроде меня.

Песня, как и в другие вечера, принялась петь песню-историю. Она частенько пела о давно прошедших временах, когда первые собаки враждовали с первыми волками. В одном почти бесконечно долгом противостоянии обе своры понесли большие потери, и, возможно, никто из них не остался бы в живых, если бы волк-отец и собака-мать не встретились тайком и не заключили бы договор. При свете луны, сопровождаемые только самыми близкими и верными родственниками, они обменялись своими первенцами. Собака-мать приняла в свою семью волка-сына, а волк-отец принял в стаю собаку-дочь. Тем самым был обеспечен мир, потому что если бы какая-нибудь из этих двух свор напала на вторую, то их первенцы были бы убиты. В общем, собака-дочь и волк-сын выросли в ранее чужих для них семьях и многому в них научились. Став достаточно взрослыми, они заняли место вожаков в этих своих новых сворах и заключили друг с другом вечный мир, по условиям которого они вместе зачинали и растили щенят. Песня исполняла такие баллады о старине с большим старанием. Иногда она пела также о том, как наша мама начала жить здесь, на мусорной свалке, как она отказывалась примыкать к какой-либо другой своре и не попадалась на ухищрения людей.

Грому истории о маминой жизни не нравились. Ему пришлись бы больше по душе героические легенды, которые восхваляли бы его, Грома. Однако его жизнь пока что не была так богата мужественными поступками, как жизнь мамы. Гром, в отличие от нее, не находил нам новое место для жизни, и ему не приходилось защищать нашу территорию от вожаков других свор. Самой крупной схваткой в его жизни была схватка с его собственной сестрой. По ночам, когда я лежала в стороне от остальных, я иногда слышала, как Песня с удовольствием пела ему об этом его поступке. Когда она затягивала такую песню, я уходила еще дальше, на какую-нибудь другую гору мусора, до которой ветер уже не доносил ее голос.

— Что мне спеть вам сегодня? — спросила Песня.

Первым ответил Первенец:

— Спой о звездах.

Звезды. Мне очень нравилось, когда Песня о них пела. Когда какая-нибудь собака умирает, ее сердце улетает на небеса и становится там звездой. Песня завыла тоскливым голосом историю о звезде, которая искала свою любовь:


Лапа любил Черное Ухо,
Черное Ухо любила Лапу.
Лапа умер,
Черное Ухо завыла.
Каждую ночь она смотрела на звезды,
Она хотела к своему возлюбленному.
Однако Черное Ухо жила до старости,
Жила без Лапы.
Когда Черное Ухо в конце концов умерла,
На небе появилась новая звезда.
Однако ни одна из звезд вокруг нее не была Лапой.
Она спросила у звезды, сиявшей рядом с ней:
«Ты знаешь Лапу?» Звезда ответила:
«Поищи звезду, которая светит для тебя ярче всех!»
Черное Ухо осмотрелась по сторонам,
Она обыскала все небо.
Среди всех других звезд одна светила ярче всего.
Это и был Лапа.
И теперь уже Черное Ухо
Стала светить ярче всех.
Она хотела к Лапе.
Однако Черное ухо была звездой,
А потому не могла двигаться.
Она могла лишь светить своему возлюбленному.

Завывания Песни затихли в сгустившихся сумерках. Я, не пожелав своим братьям и сестре спокойной ночи, поплелась прочь. Они тоже не пожелали мне спокойной ночи. Они никогда этого не делали.

Я улеглась на другом склоне горы мусора, между двумя мусорными мешками, и стала смотреть на звезду, которая светила ярче всех. Светила для другой звезды, которую она любила. Ей, конечно же, было одиноко. Тем не менее я ей завидовала. Мне такую любовь никогда не встретить. Ни как собаке, ни как звезде.

Я перевела свой взгляд на город. Огни жилищ светились не так, как светят звезды, но зато их свечение было разноцветным. Откуда-то оттуда пришел сюда тот черный пес. Он живет там рядом с девочкой Лилли, которая так много для него значит. Я задалась вопросом, за каким огоньком скрывается его дом. А еще я размышляла о том, какой звездой на небе стала моя мама.

5

Хотя солнце поднялось на небо не так давно, уже стало жарко. Когда я вскарабкивалась на последнюю гору мусора на своем пути к реке, ветра не было вообще, никакого. Даже малейшего ветерка, который донес бы до меня запах того черного пса. Волнуясь гораздо больше, чем мне в данном случае следовало бы, я размышляла над тем, как прошла для него эта ночь. Пришлось ли ему отгонять от себя крыс? Не умер ли он от воспаления в своих ранах?

Взобравшись на вершину мусорной горы, я наконец смогла его учуять. От него уже не пахло ни страхом, ни свежей кровью. Его раны быстро заживали. А еще я смогла его услышать: я услышала, как он лакает воду из реки. Наконец, когда я дошла уже почти до основания горы, подключился и самый слабый из моих органов чувств: я увидела, как черный пес повернулся в мою сторону. Похоже, он меня тоже заметил. Он сделал несколько шагов по направлению ко мне. Он уже больше не хромал. Едва подойдя, он начал меня обнюхивать. Вчера он был для этого слишком слаб. Теперь же казался бодрым и полным сил, и ему хотелось знать, с кем он имеет дело. Отпрянув затем от меня, он слегка наклонил голову в сторону — так, как будто все никак не мог понять, кем же ему меня считать. Я ждала, что он что-то скажет, но он молчал.

— Как прошла ночь? — спросила я его.

Я, наверное, ожидала, что он расскажет мне о крысах или о терзавшей его боли, но он вместо этого сказал:

— Я видел во сне тебя.

— Меня?

— Нас.

Его, похоже, это удивляло не меньше, чем меня. Более того, вид у него был очень взволнованный. Прямо-таки взбудораженный.

— Ты видел во сне, как я спасла тебя от детей? — спросила я. — Или как привела тебя сюда?

Когда мне снились сны, они были в основном о событиях, произошедших накануне. Лишь очень редко я видела в сне что-то такое, что случилось уже давно. Как, например, сон об одном дне из моего раннего детства. В тот день какая-то серая ворона хотела отнять у меня заплесневелый кусочек хлеба. Я так сильно ударила ее лапой по крылу, что она больше не смогла летать. Ее отчаянное карканье снилось мне несколько ночей.

— Мне снилось кое-что другое.

Что другое? Ничего другого во время нашего вчерашнего общения не было.

— Вокруг нас повсюду лежал глубокий снег.

— Снег? Как снег может лежать? — удивилась я.

На мусорной свалке те снежинки, которые падали зимой с неба (если они вообще падали), тут же превращались на земле в воду.

— В моем сне снег падал несколько дней. Наш мех стал совсем белым. Снег, который лежал на земле, доходил мне до колен, а тебе — почти до живота. Ветви деревьев даже прогибались под его весом. И эти деревья были самыми большими из всех, какие я когда-либо видел. Высотой в сотню собак.

Деревья я видела только издалека. Их можно было рассмотреть, хотя и не очень отчетливо, лишь с вершин самых высоких гор мусора. Однако ни одно из них, насколько я могла судить, не было высотой в сотню собак.

— Мы бежали по снегу.

— Мы за кем-то гнались?

— Это за нами гнались.

— А кто? — поинтересовалась я.

— Один человек.

От черного пса вдруг снова запахло страхом.

— Какой человек?

— У него была голова ворона.

— Он был вороном?

— У него была голова ворона. Это была ненастоящая голова. Этот человек надел на себя маску из металла. И в его длинном клюве были зажаты пахучие лепестки цветов. Роза. Земляника. Сирень.