1

Рейн Джекобс стояла, съежившись, под куском брезента, которым накрыл ее один из полицейских, держа рукой его край над неподвижным тельцем ребенка, распростертым в неестественной позе. Но и под этот трепещущий полог ветер все-таки заносил колючие ледяные крупинки.

Она пожертвовала своим пальто, надеясь согреть мальчика, хотя у самой постукивали зубы, усиливая боль в подбородке. Ныли и колени, которыми она крепко ударилась о холодную мостовую, и все же Рейн, придерживавшая одной рукой сложенный платок на ушибе лица, словно не замечала собственных страданий и все ее внимание было приковано к маленькой жертве происшествия.

На вид мальчику было чуть больше двух лет. Дрожа все телом, может быть, не столько от холода, сколько от страха, она не отрывала глаз от пострадавшего малыша, от его недвижных бровей и ресниц, маленького круглого ротика с приоткрытыми губами, обесцвеченными болевым шоком. Вот уже свежая царапина на его щеке стала набухать кровью. Рейн склонилась ниже и, еле касаясь, бережно избегая малейших повреждений на нежной коже, поглаживала, двигаясь подушечками пальцев ото лба, его волосы, красивые и невесомые, похожие на пряди кукурузных рыльцев, выбившихся из молодого початка. При этом она шептала что-то ласковое и сострадательное, чего ребенок, не подававший признаков сознания, по-видимому, не мог слышать, как и ощущать ее прикосновений. Но все равно ей казалось необходимым что-то делать хотя бы для того, чтобы справиться с нарастающим чувством ужаса перед возможным трагическим исходом.

Другая жертва происшествия, завернутая в одеяло, принесенное из полицейской машины, лежала всего в нескольких шагах от Рейн. Через просветы между суетящимися над пострадавшей фигурами можно было заметить, что при всем своем жалком состоянии эта женщина сохраняла черты неординарной внешности: тонкий абрис красивого лица с просвечивающими синими прожилками на веках закрытых глаз, пламенная шапка коротких кудрявых волос, таких же ярких и блестящих, как и у самой Рейн, но теперь резко контрастировавших с мертвенно-бледной кожей лица.

По этой пугающей бледности Рейн сразу поняла, что все хлопоты людей в униформе здесь будут тщетны — бедняжку надо как можно скорее доставить в больницу. И словно откликаясь на эту мысль, где-то вдалеке действительно завыла сирена санитарной машины.

«Слава богу!» — подумала Рейн и почувствовала, как мучительный страх, сжимавший горло своими ледяными пальцами, немного ослабил хватку, позволил что-то соображать и вспомнить.

«С чего же все это началось? — Рейн перебирала в памяти прошедшие события. — Да, с этой непростительной глупости — выехать в такую погоду!» Почему-то представилось, что пасмурный осенний день с самого начала предвещал беду. Потом и впрямь час от часу становился все более хмурым и неведомо чем грозящим. Моросивший утром дождь перешел в мокрый снег, превращавшийся в корку льда на мостовой, глубоко промерзшей в течение длинной ноябрьской ночи.

К несчастью, Рейн выбросила из головы все эти неприятные предзнаменования, как только побывала в конторе Гавина Рейнолдза и вышла оттуда сильно возбужденной и озабоченной свалившимися на нее неотложными делами (теперь-то ей они казались совершенно пустяковыми). По привычке села за руль, тем более что управление машиной ее действительно всегда успокаивало, вносило порядок в деловые размышления.

Может быть, такая же неосмотрительность побудила отправиться в путь и эту лежащую навзничь молодую женщину, чем-то очень похожую на нее, Рейн? Во всяком случае, обе не подумали, что на льду могут не сработать тормоза, и вот на перекрестке маленький потрепанный «фольксваген» проскочил на красный свет столь неожиданно, что Рейн, отчаянно нажавшая на тормозную педаль, так и не сумела избежать столкновения. За секунду до него она успела различить за стеклом искаженное лицо, показавшееся ей безумным. Затем на голову обрушился тупой отключающий удар.

Странно, что после него Рейн почему-то удержала в памяти, как ее «мустанг» занесло «юзом», и он встал поперек дороги с разбитой фарой и смятым крылом, но зато никак не могла вспомнить, как она из него выбралась и откуда в ее руке оказался аккуратно сложенный белый платок, который она прижимала к ушибленному виску. Впрочем, эти недоумения тут же отошли прочь перед чувствами смятения и жалости, когда она увидела, что синий «фольксваген» разбит и перевернут, а постовые заняты извлечением из него пострадавших.

Заметив, что Рейн двинулась было на помощь, шатаясь на неслушающихся ногах, от столпившихся у «фольксвагена» отделился полицейский офицер и быстрыми шагами приблизился к ней.

— Мисс Джекобс? — произнес он, назвав ее имя, хотя она и не припоминала, чтобы ей пришлось предъявлять свои документы. Взглядом опытного в подобных ситуациях человека он окинул ее, по-видимому, пытаясь найти признаки не обнаруженных ранее повреждений, но не увидел ничего серьезного. Только ее серые глаза все еще оставались полными невыплаканных слез, а красивые губы были плотно сжаты, как бывает у женщин, которые хоть и страдают, но владеют собой.

— О, я вижу у нас уже все о'кей! Вот ваш экземпляр протокола о несчастном случае. Ответственности за него вы нести не будете, но вам следует обязательно известить вашу страховую компанию, — успокаивающе проговорил полицейский и любезно позволил Рейн приблизиться к телам пострадавших, уложенным прямо на мостовой. Здесь он еще раз пристально посмотрел ей в лицо, перевел взгляд на водительницу злосчастного «фольксвагена» и снова на нее. Казалось, он хотел что-то сказать, но сдержался. Тогда Рейн сразу не догадалась, что усталого и ко всему привычного стража порядка поразило удивительное сходство обеих женщин, у которых по какому-то странному совпадению даже прически были почти одинаковы.

Несмотря на все старания полицейских, обученных навыкам оказания первой помощи, с несчастной, очевидно, было все кончено. Щемящий ком подкатил к горлу Рейн, и она сквозь пелену наконец-то сорвавшейся с ресниц соленой влаги с трудом прочитала в протоколе имя той, которая — при большем везении — могла бы сейчас стоять на ее месте, у тела ее самой, застывшего и бездыханного: «Мелани Томпсон, 21 год».

Вероятно, губы Рейн при этом шевелились, а может быть, она произнесла имя вслух, но только офицер нарушил скорбное молчание:

— Это почти все, что можно было узнать из водительского удостоверения, мисс. Кстати, протокол объяснит агенту вашей компании, что вы здесь ни при чем. Девушка выехала на красный свет. Случайно или из-за ее небрежности отказали тормоза — неважно. Нарушены правила и она виновница случившегося. Ущерб возместят…

Рейн слушала и как будто не слышала. Но почему-то кивнула, хотя, будь она и в более уравновешенном состоянии, ей бы претил разговор о мзде за повреждения собственной машины в такой страшный час Ей представилось, что полицейский кощунствует, забывая о, возможно, погибающей или уже погибшей «виновнице». Но она по необъяснимой причине пошла на такое же кощунство, спросив: «Кто известит семью?» и добавив уж совсем «предательски»: «Я чувствую, что должна поговорить с ними сама»…

В ответ последовали казенные доводы полицейского, что, мол, поскольку пострадавшая не живет в здешней округе, ее близких придется еще поискать. И пока он бормотал свои прописи, Рейн непроизвольно перевела взгляд на полицейских, сгрудившихся над другим телом, судя по всему, совсем маленьким — уж очень плотно скрывали его кожаные штаны и высокие ботинки полисменов дорожной службы. «Это ребенок!» — молнией пронеслось в голове Рейн, и она вскрикнула, как от ожога.

— Мальчик еще дышит, мисс, — сказал полицейский… Вот, кажется, и все, что было до этой минуты. Нет, укутывая малыша пальто, еще сохранившим ее тепло, она спросила:

— У него сломана нога, не так ли?

Офицер тяжело вздохнул и отвел глаза в сторону. Слегка выпяченная нижняя губка ребенка — не стертый даже забытьём признак гримасы боли, неестественно вывернутая ступня, обутая в легкую туфельку, не давали повода для оптимизма.

Вой сирены раздавался уже совсем рядом.

— Куда их повезут? — задала вопрос Рейн, не узнавая собственного голоса. — В какой госпиталь?

— Думаю, в хирургический — это недалеко, — ответил офицер. Он, казалось, собрался отойти, чтобы отдать какое-то распоряжение подчиненным, но остановился и снова нахмурился:

— Вам самой необходимо наложить несколько швов. Кстати, не желаете ли вызвать кого-нибудь?

— Кого? — вырвалось у Рейн, у в ее взгляде он увидел растерянность.

Она вдруг подумала, что если б сегодняшний день не задался таким несчастливым, ей, вероятно, было бы сейчас приятно и весело с Гавином. Он еще заранее пригласил ее пообедать. Но она застала его заваленным кучей эскизов по срочному заказу компании Макенна. И вот вместо уик-энда — досадные обязанности, от которых никуда не уйти.

Звонить сейчас ее компаньонше Фелисити тоже более чем глупо: та не сможет оставить без надзора принадлежащий им обеим магазин — хотя бы наступил конец света (уж Рейн-то ее знает). А больше у Рейн не было никаких «близких» — в ее слишком занятой, но зато независимой жизни.

— Нет, — она взглянула на полицейского своими фиалково-серыми глазами, стараясь, чтобы и в них и в ее голосе было как можно больше решительности. — Я в полном порядке.

— Что вы собираетесь делать с автомобилем? — спросил он, помедлив.

— Если он еще способен двигаться, сяду за руль.

Страж порядка, возможно, возразил бы, но тут машина скорой помощи, оглушая сиреной и сверкая проблесками светового сигнала, влетела на перекресток, и офицер кинулся прочь от Рейн к своим коллегам, уже разгонявшим небольшую толпу собравшихся зевак.

Рейн держала беспомощную ручку малыша в своей, но невольно ее внимание отвлекало происходящее вокруг. Быстрота, с которой люди в белых халатах засуетились около Мелани Томпсон, красноречивые взгляды, которыми они обменивались, — все говорило о том, что бедняжка в критическом состоянии, и Рейн пробирала дрожь от этих недомолвок и скорбной суеты.

Один из этих людей, подошедший к ребенку, сразу определил перелом и позвал еще двоих, явившихся с носилками. Глядя, как осторожно они укладывают мальчика на это невиданное ею прежде складное приспособление с выдвижными колесами, Рейн, в которой все больше просыпалась надежда, мысленно молилась за спасение жизни бедного малыша.

Следуя рядом с носилками, она не сводила глаз со спокойного детского личика, как вдруг светлые ресницы, дрогнув, ожили, часто заморгали, а потом открылись голубые, словно ирисы, глаза со зрачками, расширенными страхом и смятением. Округлый подбородочек мелко задрожал, и ребенок стал всхлипывать. Потом Рейн, склонившаяся над ним, услышала громкое «Ма-ма…» Маленькие пальчики отчаянно вцепились в ее красновато-золотистые кудри. Не было сомнений: он принимает ее волосы за материнские.

— Тсс-с, малыш, — она погладила его шелковистые брови, и слезы подступили к горлу. — Я здесь, малютка.

Ребенок всхлипнул еще раз, потом его пальцы ослабли и тяжелые ресницы опустились…

Она уже сидела в своем «мустанге», прислушиваясь к загрохотавшему двигателю и глядя вслед уходящей санитарной машине, когда полицейский офицер снова подошел и попросил задержаться. Он задал Рейн еще несколько вопросов, внимательно выслушивая ответы и пристально всматриваясь R ее лицо. Она поняла, что он не уверен, сможет ли она управлять машиной. Наконец офицер немного успокоился, сказав: «Хорошо, мисс Джекобс, но не спешите». Он отошел, но сомнения, видимо, еще не покинули его. Быстро вернулся и добавил: «Я последую за вами до госпиталя. У вас в любой момент может возникнуть небольшое головокружение, тошнота. В этом случае надо, чтобы вы немедленно подъехали к тротуару и остановили автомобиль».

Но она добралась до госпиталя без неприятностей, на прощание машинально помахала рукой офицеру, который взял под козырек, и почувствовала спокойную уверенность в себе. Однако, проведя в комнате отдыха более часа, Рейн мало-помалу утрачивала свое призрачное спокойствие. Больничный запах, проникший и в эту комнату, все сильнее ее раздражал, вызывал в воображении неприятные ассоциации из прошлого. И она вдруг заплакала, излив в слезах все свое горе и страх перед тем, что ее, возможно, оставят в больнице.

Обычно она избегала подобных мест как чего-то злосчастного, именуемого не иначе, как «домами мучений». Но сейчас ей было необходимо справиться с этой неприязнью, и мысли о трагедии, происшедшей с незнакомой девушкой и ребенком, действительно удерживали Рейн на месте. Оба они находились на волоске от смерти. Мелани Томпсон, как сказал врач, была в коматозном состоянии, а маленького мальчика отвезли сразу по прибытии в отделение для срочных операций. Никто, кроме нее, не поинтересовался их судьбой, и Рейн решила, что не может оставить их без своего попечения.

В томительном ожидании и полном неведении она рассеянно скользила взглядом по комнате, по страницам какого-то оставленного здесь старого журнала, так проходили бесконечные часы. Медсестра пришла сделать ей свежий компресс, пыталась убедить, что и для маленького пореза он необходим, но Рейн отказалась. Смятение и неопределенность приводили ее в состояние насильно спеленутого человека. Она даже иногда покачивала головой, как бы стряхивая это состояние, отчего тупая боль в виске возобновлялась. Возможно, повреждение было серьезнее, чем она считала раньше. Рейн чувствовала, что в этой обстановке рассудок может выйти из-под контроля, и тогда она придет в ярость, которая свойственна многим рыжим, хотя у нее лично это случалось редко. Казалось, ожидание превращало все ее существо в сжатую пружину.

Она подумала, что надо бы все же позвать Фелисити или Гавина, но не решилась. Около десяти часов Фелисити благополучно закрывала магазин «Рейн Бо Шоп» на ночь, и после этого никто не знал, где она находилась. Квартира, которую они снимали вместе, так и не стала для нее настоящим местом жительства. Хотя Фелисити все еще платила за это жилье половину суммы, она фактически переехала к Брайану Китону. Тот, будучи музыкантом по профессии и непризнанным поэтом по склонности, обзавелся вдруг магазином стереоаппаратуры, который был как раз неподалеку от их магазина товаров для женщин, и с тех пор, как он там обосновался, их связь с Фелисити окрепла. Во всяком случае, она была глубоко им увлечена, до смешного ревнуя его ко всем и вся. Вот и сейчас она, вероятно, прячась где-нибудь за кулисами, слушает стихи Брайана, которые нравятся публике, несмотря на то, что декламирует он довольно хриплым и каким-то гортанным голосом. Она всегда с ним рядом и бдительно охраняет дружка от этих настырных девиц из молодежных тусовок, следующих за рок-группами из одного ночного клуба в другой. Нет, дозвониться сейчас до Фелисити было делом совершенно нереальным, и поэтому Рейн успокоилась на этот счет.

О звонке к Гавину и думать, наверное, не стоило. И вовсе не из-за обиды по поводу отмененного обеда. Здесь были другие причины, и Рейн, хоть и не однозначно, смогла бы их объяснить. В свои 29 лет Гавин, как все считали, был на пути к блестящей карьере в области рекламы и не достиг успеха из-за личных обстоятельств. Рейн увлеклась Гавином, хотя и понимала, что он более всего занят собой. Сегодня она не сомневалась, что он приехал бы, если б она позвала, даже в такую ночь. Но отмененный ради срочного и выгодного заказа званый обед ее все же сильно расстроил. Она поняла, как хрупка была бы жизнь с этим человеком для нее, которая не искала, на чье плечо можно упереться, и не хотела, чтобы кто-либо пользовался ее слабостью и уязвимостью. Нет, Гавину, пожалуй, тут делать нечего.

Бродя по коридорам близ комнаты отдыха, она случайно нашла женский туалет. Там, стоя у зеркала, она как-то удивилась, что видит в отражении будто другую молодую женщину, стройную, в шерстяном пальто, надетом поверх белого свитера. У самого ворота она увидела запекшуюся на подбородке кровь. Потерев это место влажным бумажным полотенцем, Рейн вынула из кожаной сумочки щетку и тщательно расчесала спутанные пряди волос. Их красно-золотистый шлем красиво обрамлял лицо, но подчеркивал бледность кожи. Рассматривая отражавшуюся женщину, Рейн отметила, что в глазах у тог запечатлелось страдание, теперь они были, как серые ирисы с аметистовым оттенком. Какое-то время она не могла поверить, что даже выражение этого лица — ее собственное.

«Держись, Рейн» — сказала она себе и в порыве гордого упрямства вдруг резко сунула голову под кран. Холодная вода омыла щеки и глаза, и от этого боль в голове утихла, раздражение прошло. Она взяла свежее бумажное полотенце и вытерлась. Потом немного дрожащей Рукой вновь нанесла помаду и краску. Взглянув на изящные золотые часики, отметила про себя, что прошло всего 10 минут.

Бесцельно расхаживая по госпиталю, Рейн остановилась, чтобы попить из фонтанчика, оборудованного в приемном покое, и, чувствуя, как желудок наполняется водой, вспомнила, что с утра ничего не ела. Регистраторша, увидев Рейн, подала ей знак, чтобы она подошла к ее столу.

— Есть новости? — оживилась Рейн.

— Да. Но нехорошие…

О последнем свидетельствовали и напряженное выражение лица, и приглушенный голос. Добрые глаза регистраторши как бы искали чего-то, затем старая женщина спокойно распрямила плечи

— Мне очень жаль говорить вам это, но, как я понимаю ситуацию, вам не приходится винить себя…

Пауза, наступившая после этих слов, помогла Рейн обрести некоторое спокойствие. Регистраторша, как бы собравшись с духом, продолжила:

— Мелани Томпсон умерла несколько минут назад.

Рейн крепко сжала в руках свою сумку, ведь ей надо было за что-то держаться.

— Мучений не было, — тихо добавила женщина. — Она так и не пришла в сознание. Это был легкий конец.

Седая голова склонилась над бумагами, разложенными на столе, и Рейн поняла, что ей дают возможность сдержать подступающие слезы. Она с трудом справилась с этим, но вместо рыданий к ней пришел безотчетный гнев.

— А ребенок? — спросила она, задыхаясь.

— В реанимации, пока держится.

— Если я посторонняя, то значит, мне и нельзя много сообщить, так что ли? Где же справедливость! Ведь, кажется, прошла уйма времени. Семью наверняка известили. Почему же никто не приехал?

— Семьи нет, — ответила регистраторша, невольно нарушив профессиональное правило: не говорить ничего лишнего.

Серые глаза Рейн в ужасе расширились. «Нет!» Она отказывалась верить этому открытию.

— Нет?! Но ведь должен же кто-то быть!

— Жаль, но нет никого, — регистраторша беспомощно вздохнула. — Нам звонили из полиции. Они узнали, что мисс Томпсон выросла в детском доме, она сирота.

«Сирота». Это слово обожгло Рейн. Оно сообщило ей о несчастной Мелани Томпсон больше, чем можно было вынести. Но Рейн постаралась переключиться с этой мысли, ухватившись за новую:

— А что известно полиции об отце ребенка?

— Они не знают. Томпсон не была замужем, и мальчик носит ее фамилию. Он Стивен Томпсон. И больше, к сожалению, ничего выяснить не удалось. Бедняжка Мелани так и не пришла в сознание…

«Стивен». Слава богу. Рейн теперь знает хоть имя этого малыша. Как же горька ирония судьбы: сын одинокой сироты сам обречен остаться сиротой. Хотя Рейн сказали, что ее вины здесь нет, она сознавала в глубине души, что это не совсем так. Ей всегда казалось, что ее преследует какая-то зловещая сила, которую люди называют роком, и все ее будущее непредсказуемо, оно как бы скрыто во мраке, а когда оно наступает, то чаще всего о нем приходится сожалеть.