На территории кампуса доля хиппи по отношению к приличного вида студентам уже меньше — примерно один к трем, что успокаивает. Студенты выглядят прямо как их показывают в фильмах: серьезные лица, аккуратные стрижки. Девушки в платьях или юбках и блузках, с выпрямленными и блестящими волосами, парни — в оксфордах и чиносах, с уверенной осанкой привилегированного класса.
Но всех объединяет глубокое непонимание, что на их территории забыла Мэри Пэт.
Нет, на какую-нибудь замарашку из трущоб она не похожа. Одета как большинство домохозяек, гуляющих по улицам Южного Бостона (да хоть Дорчестера, Рослиндейла или Хайд-Парка): красная полиэстеровая блузка, бежевые слаксы и фланелевая куртка-рубашка наперекор жаре. В таком виде она сегодня пошла на работу — чтобы доказать всем, кто смотрит, мол: «Я держу себя в руках, не раскисаю. Перед вами стильная женщина, и не глядите на разбитые кулаки». Но, видимо, в глубине души Мэри Пэт знала, что после работы пойдет не домой, а куда-то еще — например за реку, в мир гораздо более чужой и неуютный, чем даже другая страна. Скажем, Ирландия. Или Канада какая-нибудь. На свой вкус, она одета аккуратно и по моде, но, судя по косым взглядам от сопляков и хиппи на Гарвард-Ярде, ее видят насквозь: пролетарскую бабу с другого берега реки, решившую посетить их закрытый мирок в смехотворном выходном наряде из каталога «Сирса» [Каталог «Сирса» — один из крупнейших почтовых каталогов, выпускавшийся компанией «Сирс, Роубак энд Ко.» начиная с 1893 г. В нем содержался широкий ассортимент самых разных товаров: от хозяйственных мелочей и одежды до автомобилей. Жители небольших городков, у которых каталог пользовался наибольшей популярностью, называли его «Книгой желаний».]. Им кажется, она ошиблась поездом и случайно попала в гарвардский кампус, а теперь бродит по нему, словно потерявшийся в супермаркете ребенок. Потом, вернувшись обратно в свою дыру, она станет рассказывать другим грязным детишкам, что видела кучу дорогих блестящих вещей, только трогать их было нельзя.
Она как-то уже бывала здесь с Кен-Феном: два года назад, незадолго до Рождества, через день после того, как его официально устроили в местное почтовое отделение. Была суббота, разгар зимы, поэтому народу в Гарвард-Ярде было всего ничего: редкие укутанные студенты; ну а хиппи в минусовую погоду вообще не высовывались. Мэри Пэт и Кенни встретились с начальником — его лицо она уже напрочь забыла, — и тот передал Кенни ключи от отделения и мастер-ключ от ящиков, объяснил обязанности, которые нужно выполнять по будням с полудня до половины девятого вечера. А потом оставил их осваиваться.
Почтовое отделение располагалось на цокольном этаже Мемориал-холла — здания настолько грандиозного и внушительного, что трудно было понять, как Кен-Фену удается работать там целый день и не трепетать от благоговения.
Кенни Феннесси вырос во дворах Ди-стрит — таких суровых, что Коммонуэлс и Олд-Колони в сравнении с ними напоминали опрятные Бэк-Бэй или Бикон-Хилл. Крупный мужик, метр девяносто. Когда сжимает кулаки, руки превращаются в две арматурины. Если нарываешься с ним на ссору, то лучше взять еще минимум пару дружков, потому что разнимать вас будет уже коронер. Но если не залупаться, то Кен-Фен тебя и пальцем не тронет. Ни разу не унизит и не оскорбит. С куда большей радостью он выслушает тебя, выпьет с тобой пивка, узнает, чем ты увлекаешься, и присоединится. Всю жизнь ему внушали, что насилие — единственный выход, однако это не сделало ненависть его главной движущей силой.
Они познакомились вскоре после его развода. Бывшая жена, которой Кенни выплачивал просто королевское содержание, как-то с уязвленной гордостью заявила, что неспособна любить, — а была бы способна, не стала бы растрачивать это чувство на него. Мэри Пэт и Кенни встречались год, после чего решили сыграть свадьбу. До работы в Гарварде у Кен-Фена не было в кармане ни цента. Потом появилась надежда, что, даст бог, через пару лет он рассчитается со всеми долгами и они переедут в нормальное жилье.
В качестве привилегии ему разрешалось бесплатно посещать лекции. Получить диплом он, конечно, не мог, но мог слушать. Тогда-то проблемы и начались. Внезапно муж стал приносить домой книги (особенно Мэри Пэт запомнились две: «Сиддхартха» и «Жестяной барабан» [«Сиддхартха» — роман-притча немецкого писателя Г. Гессе, написанный в 1922 г. Повествует о молодом брахмане по имени Сиддхартха, который по ходу повествования обретает просветление. «Жестяной барабан» — роман немецкого писателя Г. Грасса, написанный в 1959 г. В центре повествования — история Оскара Мацерата, рассказанная им самим во время пребывания в психиатрической лечебнице. В свой третий день рождения он в знак протеста против обывательской жизни взрослых отказывается расти.]), цитировать людей, про которых она никогда не слышала. Нет, конечно, она много про кого не слышала, но чтобы Кенни, в жизни не повторявший чужих слов, начал цитировать…
Он сидит за столом в середине отделения. Мэри Пэт подгадала, чтобы застать его одного в обеденный перерыв. Еды перед Кен-Феном, однако, нет, он просто читает (конечно же!), но когда Мэри Пэт входит, то отрывается от книги и широко улыбается. Улыбка, впрочем, тут же пропадает, будто стертая быстрой рукой, и становится ясно, что ждал он кого-то другого.
— Привет, — говорит она.
Кенни поднимается из-за стола ей навстречу.
— Привет. Какими судьбами?
— Ты Джулз не видел?
— Нет, не видел. — Он мотает головой. — А что?
— Да вот, нигде не могу ее найти. Подумала, вдруг она к тебе заходила…
— И давно ее нет?
— С позавчерашнего вечера.
— Господи, Мэри Пэт… — Кен-Фен подходит к ней, берет под локоть. — Присядь-ка.
И пускай он не рад ее видеть, пускай по-прежнему злится (если это злость, а не что-то похлеще), пускай их последний разговор прошел на повышенных тонах — в минуту нужды он все равно будет рядом. Кенни — это скала, всегда таким был. Первый приходит на выручку, последний просит о помощи.
Он подводит ее к столу и пододвигает стул. Она беспомощно опускается на него. Глаза наполняются слезами. Страх, который Мэри Пэт затолкала глубоко внутрь, прорывается наружу коротким всхлипом. Кен берет другой стул и садится напротив.
Несколько секунд она переводит дух, а потом начинает говорить — слова будто извергаются из нее нескончаемым потоком:
— Что со мной, Кенни? Я не видела ее всего два дня, а уже предчувствую самое страшное. Такого не было даже в тот год, пока Ноэл был во Вьетнаме, даже когда Дюки, земля ему пухом, ушел из дома и не вернулся. Будто бы мы с ней до сих пор единое целое, понимаешь? Крупинка ее осталась во мне, преобразилась и… как бы… срослась со мной, что ли. Стала частью моего тела, вместе с кровью и прочими органами, без которых нельзя, понимаешь? Она всегда была там, внутри, но… но… но теперь, впервые с тех пор как она появилась на свет, я ее не чувствую. — Мэри Пэт бьет себя в грудь, чуть сильнее, чем рассчитывала. — Ее там больше нет.
Кен-Фен достает откуда-то бумажные платочки, протягивает ей. Она утирает лицо и с удивлением видит, что платочки насквозь мокрые. Кенни забирает у нее хлюпающий комок, дает пару свежих платочков, потом еще, пока она наконец не вытирает слезы насухо и не прочищает нос.
— Значит, ты тоже ее не видел… Может, слышал чего? — спрашивает Мэри Пэт.
— Нет. — Взгляд у него сочувственно-печальный.
— Если б она угодила в передрягу и хотела бы скрыть это от меня, то наверняка связалась бы с тобой.
— Наверное.
— Она тебя любит.
— Знаю.
— У нее ведь есть твой номер?
— Ага.
Это немного ранит. У дочки есть его номер, а у самой Мэри Пэт нет.
— Так, ладно, — говорит Кенни. — А теперь давай все с самого начала и по порядку.
Рассказ занимает минут пять.
— Подытожим… — произносит он тем самым взвешенным голосом, каким иногда объяснял ей непонятные ситуации в американском футболе или в последние годы их брака толковал смысл того или иного изречения. — Она тусуется с друзьями в парке до полуночи. Потом еще сорок пять минут проводит на пляже. Потом уходит домой. Это с их слов.
— Да, именно так они все и говорят, — подтверждает Мэри Пэт.
— По-моему, чушь собачья.
— Почему?
— Как-то все складно. Они ведь наверняка пили и курили всякую дрянь?
— Ну да.
— И при этом точно помнят время.
— Ага, до минуты. Меня это тоже насторожило.
Кен-Фен ненадолго задумывается; в его глазах светится ум, который он никогда не мог скрыть, как ни старался. И этот ум занимал в ее сердце второе место после доброты.
— Погоди-ка, — говорит он. — Весь этот казус — ну, или история, неважно — произошел в ночь на воскресенье между полуночью и часом ночи, так?
— Так.
— А что у нас прямо через дорогу от парка Коламбия?
Мэри Пэт пожимает плечами:
— Да много всего.
— Станция «Коламбия». Там, где погиб тот черный парень.
— И что?.. — не вполне понимая, спрашивает она.
— А то, что он тоже погиб между полуночью и часом. Так в газетах пишут.
— И какая связь?
— Мало ли… Может, ребята что-то видели?
Она пытается уложить это в голове.
— Или, — продолжает Кен-Фен, — может, они как-то к этому причастны.
Мэри Пэт подозрительно щурится, и тут в помещение входит чернокожая девушка с прической афро раза в два больше головы. В одной руке у нее пакет с едой, откуда доносится запах чего-то жареного, а в другой болтаются между пальцами две бутылки колы. Девушка смотрит на Кенни с теплой улыбкой.
Со смесью замешательства и отвращения Мэри Пэт понимает: «Так вот, значит, ради кого ты меня бросил. Ради этой ниггерки».
Девушка неуверенно улыбается Мэри Пэт, и она невольно успевает подумать: «Черт, и правда красавица», — и вдруг ляпает первое, что приходит в голову:
— Сколько тебе, девочка?
— Твою мать… — Кен-Фен, поднимаясь, отпихивает стул назад.
Негритянка подходит ближе, теперь улыбаясь чему-то своему.