Мэри Пэт садится за стойку и заказывает жаркое. Запивает его двумя бокалами разливного «Олд Милуоки», беседуя за жизнь с Тиной Макгигган. Они знакомы еще с детского сада, но близкими подругами никогда не были. Приятельница всегда напоминала Мэри Пэт грецкий орех: такая же непробиваемая и замкнутая. Мужчины, впрочем, находили ее, миниатюрную и светловолосую, «милашкой», а наигранный беспомощный вид принимали за чистую монету. Рикки, муж Тины, отбывает десятку в тюрьме Уолпол за нападение на инкассацию, с самого начала обреченное на провал. Хвала Господу, хоть никого в перестрелке не убили. Марти Батлера, спонсировавшего налет, Рикки на допросе не сдал, а потому условия в тюрьме у него тепличные. Ему-то, конечно, хорошо, но как быть Тине, которой нужно чем-то платить за квартиру, обучение четырех детишек в католической школе и походы к дантисту?
— Только чё ты тут сделаешь, — заключает та, кратко поделившись этими невзгодами. — Ничего ведь?
— Ничего, — соглашается Мэри Пэт. — Ничего не поделаешь.
Это неизменная присказка в любой беседе, с редкими вариациями вроде «такие дела» и «бывает».
Они бедные не потому, что якобы не стараются, не трудолюбивы и не заслуживают лучшего. Мэри Пэт не знает в Южке вообще и в Коммонуэлсе в частности никого, кого нельзя назвать трудягой. Эти люди носят десятитонные грузы, будто весят они не больше мячика для гольфа, и день за днем выдают неблагодарным, несносным боссам десятичасовую норму за восьмичасовую смену. Нет, можно дать руку на отсечение, бедны они не от недостатка старания.
Бедны они оттого, что количество добра в мире ограничено и им его просто-напросто не досталось. Если добро не падает на тебя с неба, не находит тебя в поисках, к кому бы прицепиться, — ни хрена ты с этим не сделаешь. Людей в мире очень много, а на всех добра не хватает, так что ты либо оказываешься в нужном месте в нужное время — ни секундой раньше ни секундой позже, — либо всё, поезд ушел. И тогда…
Ничего не поделаешь.
Такие дела.
Бывает.
— Ну и как тебе жаркое? — спрашивает Тина, отхлебнув пива.
— Вполне.
— Говорят, испортилось. — Тина оглядывает заведение. — Как и всё вокруг в последнее время.
— Да не. Сама попробуй.
Собеседница меряет Мэри Пэт долгим неприятным взглядом, словно та предложила ей сжечь бюстгальтер или совершить еще какую-нибудь выходку.
— И зачем мне его пробовать?
Мэри Пэт видит в ее глазах темные омуты. Похоже, до ее прихода Тина пила что-то покрепче пива.
— Ну не хочешь, не пробуй.
— Да не, я понять хочу.
— Чего понять?
— Понять — какого хера, — говорит Тина. — Какого хера ты пихаешь в меня свое рагу?
— Это не рагу, — Мэри Пэт чувствует, как начинают гореть лицо и шея, — а жаркое.
— Не прикидывайся, будто не понимаешь, о чем я. Все ты, на хрен, понимаешь.
— Это, — Мэри Пэт с трудом удерживается, чтобы не ткнуть Тине пальцем в лицо, — старое доброе жаркое. Ничего необычного в нем нет.
— Ну так и жри сама.
— Спасибо, уже съела.
— А какого хрена ты ко мне с ним пристала?
— Я к тебе не приставала, Тина. — Мэри Пэт сама поражается, насколько измотанно звучит ее голос.
Приятельница уже набычилась, бешено задышав, но тон Мэри Пэт будто отрезвил ее. Она откидывается на спинку стула и шумно затягивается «Парламентом».
— Я чё-то сама не понимаю, что говорю.
— Ничего страшного. Бывает.
Тина трясет головой:
— Я просто вне себя и не понимаю почему. Вот кто-то мне сказал… даже не помню кто… кто-то… что жаркое здесь не такое, как раньше. Я вообще выпала: «Нет, на хрен, я так больше не могу». — Она берет Мэри Пэт за запястье и заглядывает ей в глаза. — Ты понимаешь, о чем я? Не могу, и всё тут.
— Понимаю, — говорит Мэри Пэт, хотя не вполне понимает.
Впрочем, отчего? Понимает, конечно.
Она возвращается домой, и через полчаса забегает Тимми Гэвиген с табличками. Тимми из большой семьи — девять человек, — живет на Кей-стрит. В старших классах он неплохо играл в хоккей, но не так, чтобы поступить в колледж на спортивную стипендию. Сейчас ему двадцать, он работает в автомастерской на Дорчестер-стрит, а заодно выполняет роль мальчика на побегушках у парней Батлера. Все местные ребятишки так или иначе ищут, как бы им выслужиться перед бандой. Однако Тимми, думает Мэри Пэт, внутри слишком мягок и слишком порядочен, чтобы стать кем-то вроде Брайана Ши или Фрэнки Туми. Глядя, как парень уходит по коридору, она надеется, что он успеет разобраться со своей жизнью, пока ему не впаяют пятерку и разбираться будет уже не с чем.
Следующие два часа Мэри Пэт крепит гвоздями, которые также принес Тимми, таблички к утренним палкам. Никто даже не спросил, есть ли у нее молоток, — ну а он у нее есть. Гвоздики маленькие и тонкие, трудно удержать их ровно, не саданув при этом по пальцам, но она как-то справляется. Впервые за сегодняшний день, если не за неделю, Мэри Пэт чувствует себя полезной: у нее есть предназначение. Она вносит свою лепту в борьбу с тиранией. Да, с тиранией — иначе не скажешь. Власть имущие, видите ли, указывают, куда ей отправлять учиться единственного ребенка, даже если это угрожает его образованию… Да и жизни тоже…
Бред собачий. И не в расе дело-то! Мэри Пэт так же негодовала бы, заставь ее отправить дочку в школу на другом конце города — в Ревире или Норт-Энде, где обитают в основном белые. Ладно, допустим, не так же, а может, просто поворчала бы, да и перестала… «Хотя нет, — убежденно думает она, прибивая очередную табличку к очередной палке. — Как хотите, а цвет кожи тут ни при чем. Речь о банальной несправедливости». Какие-то богатенькие ублюдки в своих загородных дворцах (в своих полностью, мать их, белых поселениях) указывают бедным, ютящимся в городе, как жить. В это мгновение Мэри Пэт, к своему удивлению, сочувствует черным. Получается, все они жертвы? Ими всеми понукают?
С другой стороны, если подумать, ведь цветные как раз этого-то и добивались. Ради этого они обивали пороги судов. Когда всю жизнь прожил в заднице вроде Файв-Корнерз или многоэтажках вдоль Блю-Хилл-авеню или Дженива-авеню, где тебя тупо могут пристрелить прямо на улице, естественно, захочешь туда, где поспокойнее. Но Южка ни фига не спокойнее, в ней просто чуть больше белых. Старшая школа тут такая же помойка, как и в Роксбери. Те же взрывающиеся унитазы, текущие батареи, влажные разводы на стенах, плесень, осыпающаяся штукатурка да истрепанные учебники, из которых вываливаются страницы. Нет, черные не виноваты, что хотят выбраться из задницы, но зачем менять одну задницу на другую? А судья, подписавший распоряжение, сам живет вообще в Уэллсли, на который его собственное решение, кстати, не распространяется. Что, если б черные потребовали, чтобы их дети учились в старшей школе Уэллсли? В средней школе Дувра? В начальной и средней Уэстона?.. За это Мэри Пэт тоже митинговала бы не раздумывая.
Тут у нее в голове возникает другой голос: «Что, правда? Вышла бы на митинг? А сколько ты знаешь прозвищ для черных, Мэри Пэт?» — «Иди к черту». — «Ну уж нет, давай начистоту. Сколько?» — «“Цветные” и “ниггеры”, достаточно?» — «Хорош гнать. Говори правду. Не просто какие знаешь, а какие сама использовала. Какие срывались с твоих поганых растрескавшихся губ». — «Но это всего лишь слова, — оправдывается она перед невидимым обвинителем. — Бедняки часто срываются на других бедняках. Раса тут ни при чем. Это богачи стравливают нас, будто собак, и, пока мы грыземся за объедки, незаметно обчищают стол».
Наконец работа завершена и таблички выстроены у стен по обе стороны от входной двери. Мэри Пэт открывает окно, садится за стол на кухне и слушает звуки жаркой летней ночи в Коммонуэлсе. Эх, будь здесь Джулз, можно было бы вместе глянуть телик или перекинуться в «Червы»…
Кто-то зовет Бенни. Где-то плачет голодный младенец. Взрывается петарда. Под окном проходит группа людей, обсуждая кого-то по имени Мел и поездку в обувной «Том Макан» в Медфорде. Пахнет океаном и немного петардой.
Мэри Пэт родилась и выросла здесь, точнее в «Хэнкоке», через три дома отсюда. А Дюки вырос в «Рутледже». (Все дома в Коммонуэлсе названы в честь тех, чьи подписи стоят под Декларацией о независимости: «Джефферсон», «Франклин», «Чейз», «Адамс», «Уолкотт» — где она живет сейчас — и так далее.) Она знает здесь каждый кирпичик, каждое деревце.
Под бледным, цвета мочи фонарем проходит молодая парочка. Парень активно рассказывает, как его все достало и что он сыт по горло.
— Нельзя просто взять и все бросить, — возражает ему девица. — Нужно потерпеть.
— Да ведь условия хреновее некуда.
— Других нет. Терпи.
И перед тем как они заворачивают за угол, Мэри Пэт отчетливо — так ей, по крайней мере, кажется — слышит, как парень говорит: «Ладно, потерплю».
Веки сами собой слипаются от усталости, и она наконец решает переползти на кровать. В голове еще звучит голос девицы: «Нельзя просто взять и все бросить. Нужно потерпеть», — и мысли невольно обращаются к Кенни. Где-то он сейчас? (Мэри Пэт, конечно, догадывается, но знать наверняка не хочет.) Злится ли он на нее до сих пор? И почему ему плевать, что она тоже на него злится? Ведь это он ушел от нее, это он изменился — она-то осталась прежней! Да и вообще, какого хрена он взял и «изменился»? Спустя семь лет! Такое разве бывает?