logo Книжные новинки и не только

«Русская литература: страсть и власть» Дмитрий Быков читать онлайн - страница 2

Если вам понравилась книга, вы можете купить ее электронную версию на litres.ru

Вот эта чудовищная жизнь и смерть человека, который погиб, в сущности, за абсолютную условность, не может не вызывать недоумения у человека сегодняшнего. И в то же время «Житие протопопа Аввакума» — небольшая совсем книга, но поразительно мощная — показывает, что человек, который жил за четыреста лет до нас, ментально от нас очень мало отличался. Его сомнения, его человеческая слабость нам очень понятны, мы проецируем его на себя. Мы другого не понимаем: откуда эта безумная вертикаль веры? Откуда в нем такая опора духа? Почему его дух так и не удалось смутить? Но когда мы читаем этот текст — это как инициация — в нас входит страстное желание во что-то так же, как Аввакум, верить до конца. Чему-то так же служить до конца.

Ну и дальше, наверное, надо поговорить о шести основных составляющих этого текста, о тех приметах русской литературной матрицы, из которых получился русский психологический роман.

«Исповедь» Блаженного Августина, в особенности книги с седьмой по одиннадцатую, описывает его приход к вере, метафизику времени, замечательные наблюдения над природой мира. Августин понимает веру как мудрец — не только душевным опытом, но и умственным. И это прежде всего книга человека совершенно здорового, очень уравновешенного, для выхода из депрессии — самая надежная книга. Это Блаженный Августин дал нам абсолютную формулу: «Господи, если бы я увидел себя, я бы увидел Тебя».

Вот уж чего-чего, а душевного равновесия у Аввакума нет. Пишет великолепный интеллектуал, но этот интеллект направлен не на то, чтобы себя успокаивать. Этот интеллект направлен на то, чтобы себя разжигать. И главное, что есть в этой книге, главное, что в ней нам дорого, главное, что составило основную мысль русской литературы, — ни покой, ни душевное равновесие не являются целью человека в жизни. Наоборот. Целью человека является постоянное испытание себя. Проба себя. Постановка себя в невыносимые условия.

У Джона Голсуорси есть роман «Цветок в пустыне». Коллизия простая: летчика сбивают над пустыней, и он попадает в плен к мусульманам. Ему предлагают принять ислам, в противном случае грозятся пристрелить. А он поэт, человек культурный, у него только-только начато великое произведение, большая поэма под названием «Барс». Он никогда в Бога не верил, он рассуждает: «Если бы от меня требовали изнасиловать женщину или ударить ребенка, я бы и под пистолетом этого не сделал. Но от меня всего-то требуется сделать обрезание» [Большинство цитат в своих лекциях Дмитрий Быков приводит по памяти, акцентируя важные с его точки зрения моменты высказывания. — Примеч. ред.]. И он принимает ислам. Потому что для него вера — пустой звук. А дальше вся жизнь Дезерта (фамилия переводится как «пустыня») идет прахом. У него разлаживается любовь, разлаживается творчество. От него отказываются все знакомые. Он сам чувствует, что в нем что-то надломилось непоправимо. Он по собственным критериям прав, а чувствует, что совершил предательство, и дальше жить не может. Потому что, даже если ты не веришь ни в Бога, ни в чёрта, есть вещи, от которых ты не можешь отказываться.

Вот в чем главный парадокс человека. Это и главный парадокс Аввакума. Помимо прагматических задач: выжить, пожрать — есть, оказывается, какие-то непрагматические вещи. И эти вещи делают его человеком. Есть понятие чести, понятие веры. Это в человеке заложено. И как бы это из него ни вытрясали, почему-то это в нем пробуждается.

Вот первая особенность этого текста и первая особенность русской матрицы: перед Аввакумом стоят иррациональные задачи. Его не интересует выживание, его интересует величие. Все, что он над собой делает, преследует очень простую цель: он таким образом достигает своего личного максимума. Своего личного масштаба.

От него ничего не требуется, только сказать Алексею Михайловичу: «Государь, я совершенно солидарен с вашей церковной политикой». Все, оставайся. Получай любой пост. Получай приход в Москве. Становись начальником так называемых справщиков, то есть сверщиков с оригиналом. Да господи помилуй, какие возможности появляются на Руси семнадцатого века перед грамотным человеком и сильным проповедником! Нет, его не интересуют эти малости. Его интересует достижение личного максимума.

Собственно, из Аввакума, из этого образа жизни, мышления вырос весь Достоевский, отчасти и Пушкин. Тем более интересно, что исповедь Аввакума в России не печаталась. Она существовала только в списках, в четырех редакциях. Первая, ранняя, вообще не сохранилась, ее знали в восемнадцатом веке, потом она пропала. Были три другие. В списках «Житие» читали и Карамзин, главный русский историк девятнадцатого столетия, и Пушкин. А напечатано оно было впервые — и то по очень плохому списку — в 1861 году. Так что говорить о его литературном влиянии мы не можем. Мы можем говорить о человеческом типе, который в России почему-то производится. Этому типу не нужно ни выживание, ни благополучие. Ему нужна, поразительным образом, максимальная реализация, осуществление себя на страшном пути протеста.

Вторая удивительная особенность русской матрицы, тоже идущая от Аввакума, — то, что самые яростные архаисты, сторонники прошлого, оказываются самыми яростными новаторами, самыми страстными революционерами. Ведь кого едва не расстреляли из русских писателей? Достоевского. Который пришел впоследствии к абсолютной архаике, и тем не менее он боролся с властью. Потому что власть — это всегда консерватор. Власть — это всегда требование покорности.

Третья отличительная черта русской литературы — исповедальность. Это литература, которая все рассказывает через личный опыт. Ведь исповедь — это не только покаяние в грехах. Исповедь — это, если хотите, психоаналитическая техника. Все рассказать о себе, выговорить проблему — иногда и есть способ ее решить.

Христианство совершило великий психоаналитический шаг, введя институт исповеди. Ведь исповеди нет в античном мире. Книга протопопа Аввакума, хотя и написана в жанре жития, — безусловно, исповедь. Это рассказ о себе, полный, без утайки, с абсолютной откровенностью. Ведь только через личный опыт человек может понять смысл жизни.

Четвертое. Русская литература — это литература радикальная, это литература великих страстей, великих событий. И в «Житии» есть один совершенно гениальный эпизод. Если бы снимать фильм про раскол, это был бы настоящий триллер, качественный.

У Аввакума живет дома бесноватый, которого он взялся исцелить. (Это период кратковременного согласия, кратковременной симфонии с Алексеем Михайловичем.) Бесноватый иногда начинает так буйствовать, что его приходится приковывать к стене. Но когда Аввакум читает ему молитвы или когда беседует с ним, бесноватый на короткое время приходит в себя. И вот однажды, после споров у царского любимца Федора Ртищева, рассерженный Аввакум приходит домой и побивает и жену, и помощницу по дому, бедную вдову. И после этого что происходит?

В бесноватом собственные бесы от Аввакумова раздражения обретают такую силу, что он вырывает крючья из стены и начинает все вокруг себя крушить. Его с трудом связывают вчетвером, и молитва не помогает. И тогда Аввакум делает гениальный ход. Он вручает жене, и вдове-домочадице, и детям плеть и заставляет их полосовать себя этой плетью. Дальше у него замечательно сказано: «И они нехотя бьют и плачют». Он раскаялся, попросил прощения. И бесноватый успокоился. Бесы из него вышли, и он стал нормален.

Может, это обычное агиографическое бытийное преувеличение. Но что от буйства Аввакума в бесноватом проснулось собственное буйство, в это я верю абсолютно. Хотя бы потому, что истерика заразительна.

Пятое. Русская литература — литература внутренне противоречивая. Русскому писателю, себя ли он описывает или другого, не интересен герой, в котором нет внутреннего противоречия. Герой положительный во всех отношениях, который знает, как жить, вызывает скуку. Русский герой — вопрошающий, мятущийся, мучающийся. И в Аввакуме очень много внутренних противоречий. В его книге, божественной книге, чередуются постоянно моменты безумно трогательного, страстного умиления и дикого, совершенно ничем не сдерживаемого, яростного, бешеного гнева. Это происходит на каждом шагу. И это очень мучительно.

И шестая черта русской литературы, которая в этой матрице заложена. Это литература, которая сильно тяготеет к документальности. Не просто к реализму, нет. У нее могут быть разные художественные методы. И Аввакум прибегает иногда к совершенно прямой фантастике. Но все-таки эта литература отталкивается от реальности. Именно потому, что русская реальность интереснее любого вымысла. И вот это тяготение к документу — а ведь «Житие» и есть важный человеческий документ — делает это произведение совершенно бессмертным.

При этом Аввакум как тип в русской жизни представлен в абсолютно разных сферах и с абсолютно разных сторон. Ведь он ничего не добился. Он изгадил свою жизнь, жизнь своей семьи, всех вокруг себя. Но он создал вот этот столб пламени, который стоит в веках и вечно о нем напоминает. Хотя в геенне огненной, казалось бы, нет ничего хорошего, но его литература вечно пламенеет.

Этот тип бессмертен. Он в России появляется всегда. Аввакум в тотально рабской среде не просто возможен, он необходим.