logo Книжные новинки и не только

«Русская литература: страсть и власть» Дмитрий Быков читать онлайн - страница 22

Если вам понравилась книга, вы можете купить ее электронную версию на litres.ru


Дар напрасный, дар случайный,
Жизнь, зачем ты мне дана?

— и после этого, когда митрополит Дроздов бездарной рукою поправляет эти стихи и говорит:


Не напрасно, не случайно
Жизнь от Бога мне дана… —

Пушкин отвечает на это убийственной иронией:


И внемлет арфе серафимов
В священном ужасе поэт.

«Не напрасно, не случайно» — это версия самодовольных, туповатых, ограниченных людей. «Аня, отрави меня собственной рукой, если я начну пасти народы», — как говорил Гумилев. Так и Пушкин, который так верит своему предназначению, который так бережет этот огонь, при этом полон сомнений в своей нужности, полезности, своевременности. И поэтому отношение к чуду жизни и к тайне смерти у него простое и домашнее, как к тому, что разгадать все равно невозможно. И поэтому:


С богом, в дальнюю дорогу!
Путь найдешь ты, слава богу…
Светит месяц. Ночь ясна.
Чарка выпита до дна.

Это не от панибратства со смертью. Это от высшего доверия к жизни и к Богу, от нежелания искать разгадку и от тайной веры, что все будет хорошо, что бы мы об этом ни думали. Вот это ощущение мира как дома, в котором все без нас предусмотрено и без наших усилий будет хорошо, — это тоже очень пушкинское и очень существенное. И это нам тоже заповедано. Не надо слишком много думать — все устроится. Отсюда этот великолепный фатализм.

Наконец, нельзя не сказать об одной очень важной черте: во всяком христианском мифе обязательно есть Иуда. Без Иуды не бывает ничего. Это не обязательно предатель. Это не обязательно человек, который лично предает Христа. Это враг, потому что он его имманентный противник по всем линиям, он его полная противоположность.

И такая противоположность в нашем христологическом мифе есть, это Фаддей Булгарин. Удивительная фигура, которая в русской литературе всегда стоит с клеймом предателя. «Россию продает Фаддей / И уж не в первый раз, злодей», — говорил о нем Лермонтов.

Биография Булгарина весьма точно изложена в гениальной пушкинской пародии «Настоящий Выжигин». Булгарин был перебежчиком от Наполеона, предавал несколько раз, врал, доносил, клеветал. Замечателен его ответ Дельвигу на дуэльный вызов: «…я на своем веку видел более крови, нежели он чернил». И думаю, что это правда. И это не бегство от вызова, а вполне нормальное нежелание вляпываться в лишнюю историю. Но что удивительно: Булгарин, самая ненавистная в русской литературе фигура, — популярный писатель. Первое издание его романа «Иван Выжигин» допечатывалось семь раз, и тираж достиг 28 тысяч экземпляров — немыслимо по тем временам.

Булгарин — проповедник обыденной нравственности в самом простом ее смысле: он трезвенник (с определенного момента), он моногамен, потому что кому он такой нужен? Он верноподданный слуга царя и отечества, а о Пушкине он пишет: «Можно ли было любить его, особенно пьяного?» Разумеется, Пушкин для него синоним человека безнравственного. И вот эта демонстративная нравственность, подобострастие, если угодно, даже и гуманизм заведомо прожженных сволочей — это и есть черта русского Иуды. Он всегда лицемер, всегда государственник и всегда создатель массовой культуры.

А что придает у Пушкина окончательную легитимность всему? А вот это, пожалуй, показано наиболее наглядно в самом темном, в самом загадочном его произведении. Не зря «солнце наше» кричало после этого: «Ай да Пушкин! Ай да сукин сын!» — хотя сам не знал, как закончить «Бориса Годунова». Беловой автограф заканчивается словами: «Народ: Да здравствует царь Димитрий Иванович!» Только в последней авторской воле, в единственном прижизненном вот этом тексте, появляется ремарка «Народ безмолвствует». Все-таки неожиданно в сознании Пушкина весы склонились на сторону этого самого народа. И вот, пожалуй, здесь Пушкин дал самое точное определение нам с вами.

Мы — люди лицемерные («Нет ли луку? Потрем глаза». — «Нет, я слюнёй помажу».), мы — люди двуличные, мы готовы кадить этой власти, требовать от нее чего-то, лишь бы она нас не трогала, мы готовы откупаться от нее. И когда мы говорим, что любим ее, нам верить не следует. «Живая власть для черни ненавистна, они любить умеют только мертвых». Но одного у нас у всех не отнять — это глубокого, глубоко запрятанного нравственного чувства, той нравственной легитимности, той нравственной санкции, которую мы или даем им, или не даем.

Вот это и есть удивительное пушкинское прозрение: о том, что вся власть в России принадлежит только этой загадочной нравственной легитимности, когда:


Но знаешь ли, чем сильны мы, Басманов?
Не войском, нет, не польскою помогой,
А мнением; да! мнением народным.

Это, конечно, и фальшивое мнение, и покупающееся мнение, и часто меняющееся, и, более того, это мнение народа, который ни за что не хочет отвечать, который вечно делегирует свои права кому-то. Но однажды вдруг наступает момент, когда он безмолвствует, когда вдруг в нем просыпается вот это вечное нравственное начало. И тогда с ним невозможно сделать ничего. И тогда после этого сразу Минин и Пожарский. И тогда высочайший взлет народного вдохновения, и конец смуты, и начало нового этапа российской истории.

Вот страстная вера Пушкина в то, что этот темный, фальшивый, малый, как мы, мерзкий, как мы, — какой угодно — народ все-таки обладает непрошибаемым нравственным чувством и владеет правом отозвать свою любовь, когда ему надоедает эксплуатация, — вот это, пожалуй, и есть самый светлый оставленный нам урок.

Мы можем сказать, что мы и малы, и мерзки, но иногда мы начинаем безмолвствовать, и тогда все становится правильным. И в этом залог того, что Пушкин с нами; всегда же мы верим в то, что наш Христос встретит нас на небесах; как все христиане надеются встретиться во Христе, так все русские, начиная с Гоголя, надеются встретиться в Пушкине. Пушкин — это тот человек, который явится в полном своем развитии через двести или триста лет. Эти двести и триста лет от нас бесконечно отодвигаются. Но тем не менее мы знаем, что наше будущее — Пушкин. И это дает нам радость и уверенность.

Михаил Лермонтов

Ангелы и демоны Михаила Лермонтова

Лермонтов — тема во многих отношениях трудная, если не гарантированно провальная, потому что к нему, в отличие от большинства русских классиков, невозможно относиться объективно. У каждого он интимно свой, каждый думает, что понимает его лучше остальных. Пожалуй, только в случае Окуджавы сталкивался я с таким непримиримым, собственническим, глубоко личным отношением. И это очень хорошо, что к нему до сих пор относятся как к живому. Может быть, это так потому, что и «Герой нашего времени» — самая живая, наверное, книга русской прозы.


Конец ознакомительного фрагмента

Если книга вам понравилась, вы можете купить полную книгу и продолжить читать.