— Они приедут с вами? — продолжает уточнять Сальери. Возможно, он недалек от вопроса, где вся эта ватага голодных птенцов будет жить. Людвиг спешит отмести даже малейшие опасения, что гнездо они совьют в его особняке:
— Эта забота точно не ваша. Знали бы вы, как мы живем сейчас; думаю, нам было бы лучше даже под каким-нибудь венским мостом…
Сальери качает головой. Скорее всего, о местных мостах он знает побольше и не рад услышанному. Впору сгореть со стыда: ну какой глава семьи заявит подобное, какой?
— Шучу, разумеется, — выпаливает Людвиг как можно увереннее и чуть расправляет плечи. — Мы все еще не сироты, у нас есть… отец…
Руины отца, но этого говорить точно не нужно.
— К чему предрасположены ваши братья? — Сальери наверняка прочел мысль по глазам, но милостиво не стал допытываться. — Если музыканты…
— Младшему нравится фармацевтика, а среднему… — Людвиг осекается. — Да, он тянется к музыке… в некотором роде. Но повторюсь, это не ваша забота.
Что сказать о Каспаре, о рыжем хмуром Каспаре, становящемся лишь рыжее и хмурее с каждым годом? Что он ворует и продает чужие сочинения? Что его собственные в основном переиначенные куски «Клавира»? Что, если бы его старательнее учили с детства, из него бы что-то получилось, но сейчас Каспару пятнадцать, и он бессовестно сбегает с уроков Нефе, которого Людвиг умолил иногда уделять брату время? Каспар все лучше играет и на удивление хорошо понимает музыку: как бы иначе он крал сложнейшие фуги Баха и перекраивал во что-то благозвучное? Но ни быстрые импровизации, ни даже неспешное сочинительство не даются ему: отец выбил все это, сначала карающей указкой, а потом — издевками и равнодушием. В Каспаре нет веры, а оттого нет прилежания. Порой, глядя, как дрожат над клавишами руки брата и как сжимаются его губы, Людвиг холодеет при мысли, что его могла постичь та же участь. Могла, если бы не Безымянная…
Которая продолжает любоваться цветами в опасной близости от хозяина дома.
— Я никуда не поеду, пока не позабочусь о братьях, — упрямо заканчивает Людвиг, стараясь не отвлекаться. — Для этого я обзавожусь сейчас связями, у меня есть пара идей…
— Иными словами, вы упрямо вызываете огонь на себя. — Теперь и вторая рука Сальери ложится Людвигу на плечо, заставив осечься. — Что ж. Понимаю. Бывают обстоятельства, когда нельзя иначе. Но я желаю вам скорее от них освободиться.
Под обволакивающим, обнадеживающим взглядом Людвиг кивает — и Сальери отпускает его, а через секунду, спохватившись, лезет в жилетный карман за часами.
— Мне, увы, пора в театр. — Судя по морщине между бровей, пора давно. — Но если задержитесь, приходите на ужин, посмотрите, как подросли Алоис и девочки, и…
Безымянная берет из вазы веточку незабудки и вставляет в волосы. Зная ее любовь к венкам, от букета Сальери может вскоре ничего не остаться. Людвиг спешно качает головой, думая, как бы выманить ее на улицу без слов. Может, прокричать первое попавшееся — конечно же, неправильное! — женское имя?
— Я здесь только ради беседы с вами, — неестественно повысив голос, уверяет он. — Я еще успею на почтовую карету назад, мне нельзя уезжать надолго!
— Ваш излюбленный способ путешествия? — Сальери сочувственно качает головой. Благо он не замечает, как Людвиг украдкой тянет шею за его плечо. — Вы и в прошлый раз прибыли на ней. Вы стали обеспеченнее, и все равно…
— Да! — Людвиг украдкой привстает на носки, но его упорно не видят или игнорируют. — Берегу деньги и время, не переживайте. В общем… — Сдавшись, он опускается на пятки. Обезьяньи пляски неуместны, остается положиться на благоразумие немыслимой ветте. Важнее сказать напоследок другое. — Спасибо, герр Сальери. Я не устану это повторять.
И Людвиг улыбается так тепло, как только может, а потом осторожно, чтобы голова опять не превратилась в гнездо, отвешивает поклон. Сальери удивленно прижимает ладонь к груди: похоже, жест смутил его не меньше, чем ода «Тарару».
— Ну что вы, пока нет причин меня благодарить. И тем более кланяться…
— Есть. — Людвиг облизывает губы. Как ни гадко вспоминать, признание необходимо: — Еще как. Только память о вашем добросердечии поддерживала меня все это время и не дала проклясть Вену. Тут есть славные люди…
— И много, просто порой их нужно поискать. — Сальери тоже улыбается уголком рта, а потом церемонно склоняет голову. Пара седых волосков сверкает в проборе. — Что ж. Успехов. Я буду вас ждать. До свидания?
Дверь начинает плавно закрываться. Безымянная остается возле вазы, умиротворенно переставляет композицию на свой вкус, не видя ничего вокруг. Людвиг спешно, скорее чтобы потянуть время, спрашивает у Сальери:
— Кстати… герр Моцарт здесь? Как он?
Сердце колет. Тон вряд ли получился ровным и формальным.
— Он в музыкальном путешествии, в прусских землях… — Даже в упавшей тени видно, как Сальери мрачнеет. — Без него, знаете, как-то очень тихо. Впрочем, у нас вообще в последнее время тише; слышнее канонады, чем что-либо хорошее. Увы.
Людвиг кивает. Пустая война с османами, куда император втянул Австрию год назад, — еще одна причина, по которой парижская свобода так будоражит умы, а симпатия к прогрессивному и остроумному Иосифу тает. Вслед за резким, далеким от марсовых игр Максом Францем Людвиг видит в желании воевать бок о бок с русской императрицей скорее инфантильное рыцарство, чем порыв помочь угнетенным народам, скорее щегольство, чем разумность, скорее отчаянную попытку держаться вместе против бунтарей, чем взвешенную политику. Габсбургам в этой бойне даже не светит что-нибудь отхватить! У русских с турками свои вечные счеты и неутолимые земельные аппетиты на Черном море. Быть там третьим лишним, тратить силы, особенно сейчас, дико.
— Дела у Вольфганга в последнее время не так чтобы славно, — хмуро продолжает Сальери. — Должности сокращаются; постановок меньше; куда идет казна, очевидно…
— На канонады. — Людвиг морщится.
Сальери вздыхает и, понизив голос, подавшись навстречу, заговаривает вновь:
— Худшее не это. Сколько людей уже погибло в этих Дунайских княжествах, знаете? Солдаты болеют и калечатся, хотят домой, они понимают, что защищают чужие города, не родину, а конца кампании не видно. Знаете… — в его речи снова проступает акцент, — в мои обязанности входит писать воодушевляющие марши, и я пишу. Но я просто не понимаю, зачем марши тем, кто лежит со вспоротым животом… — Он осекается, силится улыбнуться, как бы уверяя: «И это переживем», но получается плохо. — Ладно, Людвиг. Не будем унывать и помолимся хотя бы о том, чтобы никакой враг никогда не пришел к нам с вами. А что касается Вольфганга, он планировал отсутствовать несколько месяцев.
— Понимаю. — Людвиг не пытается изобразить разочарование. Он малодушно рад, рад не столкнуться с хрупким жестоким божеством. Сил на это сейчас нет. — Иногда уехать — лучшее, чем мы можем спастись.
Они прощаются еще раз. Сальери закрывает дверь. Безымянная так и не вышла; Людвиг уже думает постучать снова, под любым предлогом вроде жажды или забытого два года назад платка, когда рука в кружевной перчатке ложится ему на локоть. Он дергается, разве что не подскакивает подстреленным зайцем и тут же слышит смех:
— Ты что, за меня перепугался, глупый Людвиг? Не упади с лестницы!
В ее волосах незабудки, бутоньерка и на груди: лазурные лепестки ласкают дымчатое кружево лифа. Платье опять сменилось: оно по-летнему пышное, юбка — пестрый купол русского собора в орнаменте тончайших серебристых ветвей. Над головой Безымянная раскрыла зонтик, прячась от зноя. Узорная светотень пляшет на лукавом лице, успевшем расцвести розоватым румянцем.
— Меня нельзя запереть. К тому же сегодня я — твоя удача.
Людвиг улыбается: чувствует от этого озорства небывалое облегчение, почти восторг, приправленный эйфорией от благосклонности Сальери. Сходя с крыльца, едва шевеля губами, чтобы не приняли за сумасшедшего, он почти шутливо спрашивает:
— Почему же, удача, ты не увязалась за мной в прошлый раз? Может, Моцарт…
Безымянная берет его под руку и указывает вперед. Мостовая купается в теплом свете; он играет на стенах и в лужах, чешет лоснящиеся лошадиные бока, когда мимо проезжает карета. Людвиг провожает ее взглядом и снова слышит чистый, но грустный, почти строгий голос:
— Нет. Он не смог бы, Людвиг. Пора тебе это понять.
— Но у него все-таки есть ученики!
В ее задумчивой улыбке — сумрак. Что-то, чего Людвиг не понимает, а впрочем, не хочет даже думать. Ничего ведь не поправишь. Со стороны и вовсе кажется, будто он винит подругу жизни в своем провале! Зря он завел разговор, зря поднял труп мечты — и вскоре он в этом убеждается.
— Они — не ты. — Безымянная ненадолго смежает веки. — Он прав: чтобы учить тебя, нужно много сил, а ему они нужны и самому. Тем более, — зонтик накрывает уже их обоих, на Людвига падает прохладная тень, — ему осталось мало. Ты сам знал это, знал, играя его душу… знаешь и теперь. Хорошо, лишь чувствуешь… но у таких, как ты, грань зыбка.
Солнце не прячется от слов — все светит, безмятежное, как играющий на голубой лужайке малыш. Но Людвига знобит, он знает: Безымянная не врет. Неспособна или не желает. Все, что она предрекает, сбывается. Моцарт скоро умрет? И… она его, Людвига, считает провидцем? Мелодия души, мелодия обиды, демоническая мелодия… неужели есть за этим какое-то волшебство? Он ускоряет шаг, хмурясь. Безымянная заговаривает снова: