Худые, чуть согнутые в коленях ноги, длинные тонкие руки с когтями на костлявых пальцах. Оскал острых зубов в безгубом черепе. Иссохшая плоть, похожая на кожуру финика. Лохмотья на теле, которые могли быть красивым платьем с отделкой из дорогого кружева. И то, что никак не вязалось с обликом твари, — длинные темные волосы под королевской диадемой с рубинами. А еще глаза. Молочно-белые, мутные, мягко светящиеся в темноте. Похожие на белки без зрачков и радужки.
Это была не восставшая покойница, не кровопийца, не лич и даже не банши. Та, кого сильф окрестил Пастырем Проклятых, оказалась неупокоенной ведьмой. Колдуньей, что по какой-то причине осталась в мире живых и не обрела могилы. Вот почему никто справиться с тварью не мог. Простые методы против нежити здесь не работали. Вопрос в том, знали ли об этом Мейхарты?
— Тьма тебя раздери, — проворчала Гвин, поудобнее перехватывая топорик. — Надеюсь, ты не матушка Трила.
В ответ умертвие зарычало с такой яростью, что адептка невольно вздрогнула. А потом стремительно кинулось на незваную гостью.
Заклинательница едва успела среагировать. Острые как ножи когти взметнулись у самого лица. Клацнули зубы. Последовал удар. Лезвие топорика врезалось в челюсть твари. Ведьма взвыла злее прежнего. Она отскочила назад, чтобы снова напасть.
Но глаза Гвин уже побелели, а губы зашептали спасительные слова.
Огонь внутри фонаря вспыхнул ярче. Будто маленькое солнце взорвалось.
Ведьма зашипела, заслоняя пустые глазницы рукой. Рванула прочь. Но точно запуталась в загустевшем воздухе. Одна из ловушек Гвин сработала.
— Именем света я изгоняю тебя, исчадие боли! — Адептка подняла фонарь высоко над головой. — Именем света сгинь и обрети покой! Именем света да оставит твою истерзанную душу тьма!
Ведьма дернулась и затихла. Повисла в воздухе, как марионетка, у которой обрезали ниточки.
— Да примет тебя земля! — Гвин сделала шаг в сторону умертвия.
Она уже занесла топорик, чтобы снести голову твари и упокоить несчастную.
Ведьма быстрым движением выбросила вперед правую руку и схватила адептку за запястье. Обжигающе ледяная хватка.
Острые когти впились сквозь перчатку и рукав прямо в плоть.
Гвин сжала зубы. Попыталась вырваться. Почувствовала, как рукав намокает от крови. Мертвая ведьма тоже это почувствовала.
Хохот. Хохот, от которого замерло все внутри, заполнил площадь.
Ведьма смеялась, запрокинув голову.
Заискрили все начертанные мелом руны. Заискрили и выгорели, обращаясь в пепел.
Фонарь адептки зашипел. Точно выражал возмущение, что ведьму ничего не брало.
— Ну, мерзость, сама напросилась, — сквозь сжатые зубы процедила заклинательница.
Топорик упал к ногам. За ним последовал фонарь. Он не разбился лишь потому, что упал на мягкий покров зеленой плесени.
Опалесцирующие белые очи встретились с пустым взором мертвых глаз.
Ведьма была убеждена в своей неуязвимости. Еще не встречала она противника, способного дать ей отпор. Того, кто не убоялся бы ее темной силы. Подобно кошке, что играет с мышью, мертвая колдунья явно полагала, что перед ней очередная зарвавшаяся жертва. Ей нравилось играть с теми, кто оказывался в ее власти. Оттого она замешкалась. Доля секунды. Но Гвин хватило и этого.
Свободная рука адептки с хрустом вошла под ребра нежити. Нащупала сердце. Усохшее и хладное, как кусок камня. Сдавила его. Рванула что было сил.
Умертвие взвыло. Клацнуло острыми зубами возле горла. Но Гвин уклонилась, подставив твари ее собственную когтистую руку, которая все еще впивалась в запястье. В резком порыве адептка развернулась. И перекинула нежить через себя.
Ведьма разжала хватку.
Гвин — нет.
Умертвие пролетело вперед и упало на остатки мостовой.
Адептка взглянула на сжатый в руках кусок мертвой плоти. Сердце было черным и сухим. Но любоваться трофеями времени не было. Поэтому она быстро наклонилась к упавшему фонарю и открыла его раненой рукой. Хвала свету, фитиль не погас. Он все еще слабо тлел, но этого хватило.
Одно заклятие. Короткое. Бьющее точно в цель.
Пламень взвился, точно ожил, и потянулся к предмету в руке женщины. Сердце нежити объял огонь.
Гвин швырнула кусок горящей мертвой плоти на землю.
Ведьма забилась с пронзительными криками. Она корчилась и извивалась, как и подобает ожившему мертвецу, которого пытаются упокоить. Скребла когтями камни вокруг себя. Даже обронила диадему в заросли плесени.
Но, в отличие от любого приличного покойника, она почему-то не рассыпалась в прах.
Вместо этого та, кого величали Пастырем Проклятых, сгребла в ладони горящее сердце и с невероятной быстротой умчалась прочь. В сторону руин замка на холме. Ее крик перешел в затихающее завывание.
Гвин пошатнулась. Упала на колени. Перевела дух.
Ей потребовалась пара секунд, чтобы вернуть себе нормальное зрение и восприятие мира. Наколдованный нежитью мрак рассеялся, уступив место вечерним сумеркам. Будто она не в обед сюда приехала, а много часов назад. Проклятие над Археймом действительно творило странные вещи со временем.
Тотчас нахлынула режущая боль в разорванной руке. Адептка скривилась, мысленно ругая себя за беспечность. Ей хотелось встать. Собраться с силами и пойти добить эту тварь. Но голова стала странно тяжелой, а ноги — ватными.
— Тьма тебя раздери. — Гвин с трудом сфокусировала взгляд на глубокой ране чуть ниже запястья. Кровь все еще текла. А сама рана дергала и болела, как от свежего укуса осы.
Гвин снова попыталась подняться на ноги, но опрокинулась на бок. В висках застучало. Рвотный позыв застал ее врасплох. И тотчас несчастный пирожок с мясом отправился прочь из желудка тем же путем, что и попал в него.
Торопливое цоканье лошадиных копыт раздалось на площади.
Пуговку не пугали ни мрак меж руин, ни живая плесень, ни дух витавшего проклятия. Она стремилась к хозяйке.
— Ты моя девочка. — Гвин слабо улыбнулась. — Никогда меня не слушаешься.
Кобылка наклонилась к адептке. Фыркая, прошлась губами по ее растрепанным рыжим волосам и подставила шею так, чтобы Гвин смогла ухватиться за гриву и подтянуться. Адептке удалось это лишь со второго раза. Она дотянулась до спасительной сумки и сползла вместе с ней на мостовую. Ноги перестали слушаться. Но это уже было неважно. Заклинательница извлекла на свет маленький бархатный мешочек. Достала из него кусочек смолы, внутри которой блестели красные кристаллы. Мелкие вкрапления, похожие на соль.
Гвин отправила смолу в рот и принялась сосредоточенно жевать.
Лошадь же нетерпеливо толкнула ее мордой в плечо.
— Все в порядке, — заверила адептка. — Эта мерзость в меня вцепилась. Похоже, хотела проклясть, как и все вокруг. Хорошо, у меня есть чем ей ответить.
Она потрясла мешочком с остатками смолы, а затем спрятала их в сумку.
— Нет такого проклятия, с которым Гарана не справились бы до того, как оно вступило в силу, — пробормотала она. — Спасибо тебе, папочка. Ты уехал давным-давно, но ухитряешься заботиться обо мне до сих пор.
Спустя пару минут Гвин почувствовала, что ей действительно полегчало. Взгляд прояснился, конечности начали слушаться, и тошнота отступила. Да и боль в ране значительно притупилась.
Пуговка тем временем стояла на страже и внимательно прислушивалась к каждому шороху.
— Иногда мне кажется, что тебе нужно было родиться волчицей, — усмехнулась женщина, поднимаясь на ноги. Она погладила морду животного и поцеловала нос. — Спасибо, родная.
Кобылка лишь фыркнула.
Торопливыми движениями Гвин обработала и перевязала рану, подняла с земли топорик и уже окончательно потухший фонарь. Закрепила его на седле вместе с сумкой. Накинула на плечи плащ и полезла в котомку с провиантом. Вручила заслуженное яблоко лошади, а сама сделала несколько глотков вина. В другой ситуации она бы поразмышляла над его ароматом и букетом, но сейчас голову занимало совершенно иное.
Адептка покрутила головой в поисках упавшей диадемы. Но предмет точно испарился. Либо изначально был ненастоящим. Чего нельзя сказать о мертвой ведьме. Гвин нахмурилась, глядя в сторону замка на холме.
Лошадь тотчас толкнула ее мордой в плечо.
— Нет, мы туда не идем, — покачала головой заклинательница. — Не сегодня уж точно. Нам нужно вернуться в Высокий Очаг и задать Мейхартам пару неудобных вопросов.
Пуговка с нескрываемым облегчением повезла хозяйку прочь, стоило ей сесть в седло. Копыта бодро застучали по остаткам мостовой и вывезли женщину из проклятого города.
В поле стало легче дышать. После душного заплесневелого Архейма, что пах склепом, травяное море показалось раем. В густеющих сумерках травы походили на сплошной бурый ковер. Но ни лошадь, ни всадница не забыли о том, что могло скрываться в зарослях. Поэтому Пуговка пустилась в галоп сразу, как они покинули руины. Без всякой команды.
Кобылка неслась через поле, не обращая внимания ни на низкие тучи, ни на накрапывающий дождик, ни на высокие травы, что хлестали ее по бокам. Больше не было рядом сильфа, который заботливо убирал бы их с дороги. Но это не волновало лошадь. Чутье подсказывало Пуговке: надо поскорее убраться отсюда. И чем дальше от руин, тем сильнее становилось это чутье. Тем настойчивее гнало оно животное. Страх. Навязчивое ощущение становилось все ясней. Все назойливее. Пока, наконец, лошадь не поняла причину страха.