Если вам понравилась книга, вы можете купить ее электронную версию на litres.ru

Елена Первушина

Летун

Летун

(роман)


Перешагни, перескочи,
Перелети, пере- что хочешь —
Но вырвись: камнем из пращи,
Звездой, сорвавшейся в ночи…

В. Ходасевич

Кому-нибудь не спится
В прекрасном далеке
На крытом черепицей
Старинном чердаке.


Он смотрит на планету,
Как будто небосвод
Относится к предмету
Его ночных забот.

Б. Пастернак

Пролог. Летун отпущен на свободу

В старину говорили, что когда Великий Мастер хочет испытать человека, то он прежде всего испытывает его терпение. «И посылает ему кого-то, кто задает дурацкие вопросы!» — мог бы добавить Аверил.

— Так вы действительно называете себя летунами? — Господин Старший Муж возвел очи к небу и прижал ладони тыльной стороной ко лбу, демонстрируя ужас перед столь явным святотатством.

Аверил тоже был готов задрать повыше голову и взвыть от досады: парад уже начался, а он вовсе не там, где ему по всем законам божеским и человеческим следует быть, — не в ангаре с «Лапочкой» — а здесь, на трибуне, при Господине Старшем Муже, который то ли искренне, то ли в каких-то своих целях решил разыграть приступ благочестия. Но отец Остен очень хотел заполучить партию бамбука для своих экспериментов с легкими планерами, а потому приходилось терпеть и улыбаться.

— Нас называют летунами, — осторожно сказал Аверил. — Но не часто. Вы не должны забывать, что в наших широтах живые летуны…

— Мы предпочитаем называть их Друзьями, — тут же одернул его Господин Старший Муж.

— В наших широтах живые Друзья не водятся, — исправился Аверил и заработал изумленный взгляд от матушки Остен, сидевшей по левую руку от него.

Кажется, матушка Остен не прислушивалась к разговору, а услышала только последнюю фразу и конечно же не могла не удивиться. Аверил подарил ей любезную улыбку. Матушка Остен поджала губы. Аверил ее прекрасно понимал: он занимал место ее супруга. Отец Мастерской должен восседать на трибуне, показывая себя городу и миру, а его, Аверила, место в ангаре, чтобы проводить «Лапочку» в полет и… да, еще раз лично проверить, как уложен парашют.

«Зачем я учил иностранные языки?! — с тоской подумал Аверил. — Зачем учил так хорошо? На математику надо было налегать — тогда у отца Остена не было бы повода всучивать мне всякого иноземного гостя и сбегать в ангар, под крыло к “Лапочке”».

По площади шагала гвардия Государственного совета — золотые кокарды, синие мундиры, красные всплески орденских лент; эхо металось между колоннами и балконами окружающих площадь домов, но Аверил не отрывал взгляда от неба — аэропланы уже должны были стартовать и пройти над площадью в ближайшие минуты. И в самом деле, где-то у самого горизонта, на пределе видимости ему удалось различить две темные точки. Аверил повернулся к матушке Остен — Господина Старшего Мужа он предпочитал не тревожить, пока тот помалкивает, — и увидел, что почтенная дама извлекла из сумочки огромный флотский бинокль и также неотрывно вглядывается в двух крошечных мух, внезапно замаячивших в ослепительно синем летнем небе. Потом матушка Остен опустила свой «лорнет», медленно покачала головой и протянула его Аверилу. Он прильнул к окулярам, и сердце у него упало…

Одного взгляда на абрисы стремительно приближавшихся к площади бипланов было достаточно, чтобы понять: это иностранные гости-гастролеры «Бриз» и «Фортуна». «Лапочка», носившая в официальных пресс-релизах гордое имя «Звезда Севера», в воздух так и не поднялась.

* * *

— Значит, фыркает? — Отец Остен, бессменный руководитель Мастерской на протяжении последних двадцати лет, укоризненно поглядел на «Лапочку». — Фыркает, говорите?

— Да ни в коем разе! — Ланнист, ответственный за полет механик, вытер лоб черной от грязи и масла рукой. — Как продули, так ни в коем разе уже не фыркает. Хрюкает и визжит даже. Видно, всерьез раскапризничалась.

Остен тоже вытер лоб и глубоко вздохнул, собираясь с мыслями. Кажется, Ланнист в свое время похоронил в себе поэта. Может, оно и к лучшему, что похоронил, и все-таки хотелось бы, чтобы могила была поглубже и честный механик выражался бы не так витиевато. Пару минут назад, когда отец Остен как раз собирался проводить в ангар важных гостей из военного ведомства, ему буквально при всем честном народе доложили со слов ответственного механика, что мотор «Звезды Севера» «фыркает и фордыбачится». Пришлось раскланиваться перед важными гостями, уговаривать их посидеть пока на трибунах и уходить, ловя спиной не слишком уважительные взгляды и мысленно подсчитывая утекающие сквозь пальцы деньги. Нет чтобы сказать что-нибудь вроде «подготовка к запуску идет успешно, но пилот хотел бы уточнить некоторые детали лично с вами, отец Остен». Кто угодно догадался бы как следует подать неприятное известие — кто угодно, только не его ребята. Им главное, чтобы машина была в воздухе, а дальше — трава не расти.

Пока он спешил к ангару, Ланнист переменил свое мнение. Теперь мотор уже не «фыркал и фордыбачился», а хрюкал и повизгивал. Причем ухо отца Остена не различало никаких тревожных звуков. Мотор как мотор. Не искрит пока. Так в первый раз, что ли?!

Гораздо больше капризов мотора беспокоил отца Остена полосатый конус — измеритель силы ветра, поднятый высоко на мачте над летным полем. Если полчаса назад, когда Остен уходил из ангара, этот конус лишь слабо подпрыгивал и снова льнул к мачте, то теперь он залихватски выплясывал в вышине. Ветер пока что был «свежий», но набирал силу с каждой секундой, и Остен знал: не он один, видя эти ужимки и прыжки, вспоминает такой же ясный и ветреный день, когда «Малыш» внезапно клюнул носом, сорвался, Эспер не сумел выровнять его и мгновением позже оба — «Малыш» и его летчик — превратились в огромный погребальный костер, а потом в черный жирный пепел, оставив вдовами и «Лапочку», и молодую жену Эспера.

Остен стоял, засунув руки в карманы, ему не хотелось ни одним словом, ни одним движением выдавать сомнения, которые его сейчас одолевали. Может, это и к лучшему, что «Лапочка» сегодня раскапризничалась? Может, ну их всех в болото: и парад, и вояк с их деньгами — и умнее сейчас отступить, признать, что полеты небезопасны и не будут безопасными еще лет десять, если не больше. Пускай там «Бриз» с «Фортуной» потешают почтенную публику, а мы уйдем, пусть проигравшими, но достойно, опять на зимние квартиры, на гроши, подкинутые любопытствующими доброжелателями, полусумасшедшими патриотами, экстравагантными купцами. Уйдем, чтобы через десять — да пусть даже через двадцать! — лет выкатить на поле машину, которая не будет ни фыркать, ни фордыбачиться, ни хрюкать, ни визжать, а будет работать — без капризов, без неприятных сюрпризов будет ездить по воздуху, как по земле.

Он глянул на конус (все та же опасная свистопляска), на суетившихся вокруг «Лапочки» подручных Ланниста, потом перевел глаза на кабину пилота. И на Гая — второго коротышку в их команде (на три сантиметра выше Эспера и на пять килограммов тяжелее) — последнего, кто мог вписаться между штурвалом и огромным спиртовым баком, не утратив ни свободы движения, ни присутствия духа. Гай, не снимая огромных шоферских очков, помахал отцу Остену, показал на винт и выразительно крутанул кистью — давайте, мол, шеф, заводите.

«Они не поймут», — осознал вдруг Остен.

Что не простят — ладно, неважно, простят, никуда не денутся, слишком дисциплинированны и хорошо воспитаны, чтоб не простить. Но не поймут, даже если попытаются. Если сейчас он даст отбой, позволит «Бризу» и «Фортуне» безраздельно господствовать в небе, он потеряет не только деньги и внимание правительства — он потеряет всю команду и будет просто не с кем строить ту идеальную чудо-машину, которая сейчас предстала в его мечтах. Они, конечно, не уйдут из мастерской, такого давно не бывало, чтобы ученики уходили из мастерской, а эти не настолько безумны, чтобы пойти на открытое восстание. Нет, они просто опустят руки и будут терпеливо ждать, пока он сам под давлением «обстоятельств непреодолимой силы» объявит о закрытии Мастерской так же, как сейчас собирается объявить об отмене полета. Они еще слишком молоды. Да и случившееся с Эспером — не повод, чтобы остановиться и подумать, а только новый вызов. И если через минуту Гай, как и Эспер, взойдет на жертвенный костер, это только добавит им злости и азарта.

«Молодость, — подумал Остен. — Что ты с ней сделаешь?! Мало им того, что они унаследуют землю после нас, они полны решимости довести нас до ручки еще при жизни».

Вздохнув, он поманил рукой Ланниста:

— У нас ведь найдется в хозяйстве стальной трос?

Через минуту трос был намотан на ось пропеллера — шоферские очки Гая подсказали отцу Остену идею, — и вся компания, включая Остена, но исключая Гая, с веселым уханьем раскручивала несговорчивый мотор. А еще через пару минут капризуля, словно проникшись общим энтузиазмом, деловито затарахтел, и «Лапочка» грузной утиной походкой побежала по взлетному полю, подскакивая на колдобинах, потом под дружное «ура!» взмыла в воздух.