logo Книжные новинки и не только

«Змеиное золото. Лиходолье» Елена Самойлова читать онлайн - страница 7

Если вам понравилась книга, вы можете купить ее электронную версию на litres.ru

Я молчала, настороженно следя за перемещениями кэльпи, как за густым, угольно-черным облаком тьмы, на которую набросили прозрачную белесую кисею, сквозь которую мне чудился то лошадиный скелет с частоколом тонких острых зубов и широкими, будто пластины, ребрами, то трепещущий огонек-сердце, едва-едва теплящийся в глубинах тела. Руки, уже покрывшиеся золотой чешуей до самых локтей, слегка дрожали, отчего колокольцы на лирхиных браслетах чуть слышно позванивали в сгустившейся тишине.

Ждать. Не высовываться.

С бесчувственным ребенком на руках я мало что могу сделать — выйти из круга, сохранив его в целости, может и не получиться, а бросить мальчика без защиты страшно…

— Мама?..

Кэльпи, услышав человеческий голос, тонко, высоко заржал и взвился на дыбы, обрушиваясь всем весом на преграду. Та легонько качнулась, но устояла, зато пришедший в себя ребенок мгновенно залился звонким, непрерывным криком, забился, пытаясь вырваться у меня из рук и сбежать подальше от страшных, насквозь пробирающих воплей нечисти, раздающихся так близко, так близко…

— Тише, тише. — Я крепко ухватила мальчишку обеими руками, утыкая его лицом в свою грудь, чтобы хоть немного заглушить крики, действующие на кэльпи, как бестолковое размахивание палкой перед оскаленной собачьей мордой. — Я лирха, я тебя вытащу из беды, только не кричи. Ты в безопасности, это чудовище тебя не тронет.

Пока — не тронет.

Очередной удар, от которого «запрещающий» знак, висящий в воздухе, пошел трещинами. То ли человечья кровь слабее шассьей, то ли я второпях напутала что-то, но эта преграда оказалась значительно хлипче той, что в свое время сдерживала Госпожу Загряды.

Мальчик всхлипнул и затих, дрожа всем телом, как щенок с обкорнанным ухом, которого я когда-то давно, целую жизнь назад, подобрала на обочине дороги рядом с разоренным ромалийским лагерем. Я прикрыла глаза, вслушиваясь в окружающую тишину.

Шорох безжалостно сминаемых стеблей, низкое горловое рычание, едва различимый металлический скрежет. На оскаленной морде кэльпи нарисовалось почти человеческое изумление, когда покрытые латами железные руки харлекина цепко ухватили «водяную лошадку» за задние ноги в момент, когда та намеревалась еще раз подняться на дыбы, чтобы сокрушить ненавистную невидимую стену, и резко дернули, оттаскивая нечисть в сторону от «добычи».

Металлический скрежет, от которого на спине вдоль позвоночника нарастает прочная шассья чешуя, низкий гул, как от удара в тяжелый гонг. Я торопливо сдернула с головы плотный яркий платок, украшенный шелковыми кистями, ловко замотала им ребенку лицо и голову, затягивая путаный узел сбоку.

— Не смотри на зло, и оно тебя не увидит. — Я аккуратно спустила с колен мальчишку, усадив его на землю. Тот беспомощно уцепился за мою одежду тонкими, ободранными на костяшках пальцами, замотал головой, тихонечко, нечленораздельно постанывая, будто разом утратив способность к человеческой речи. — Сиди тихо, и все будет хорошо. Обещаю.

Встать, повести плечами, словно сбрасывая невидимое покрывало.

Шаг вперед, сквозь преграду защитного контура, неприятно щекочущего кожу крохотными муравьиными лапками.

Над ночным лугом волнами перекатывается студеный ветер, остро пахнет травяным соком, вывернутым дерном, железной окалиной и холодной туманной сыростью. Краткое, всего на удар сердца, мгновение, когда мельком увиденное зрелище будто клеймо ставит и вспоминается в будущем в самых мельчайших подробностях, которые забываются столь же неохотно, как стирается с каменной плиты однажды выбитая надпись.

По-собачьи припавший к земле кэльпи, ощеривший тонкие блестящие зубы, плавно переступающий с ноги на ногу Искра, низко опустивший голову. Латы харлекина на левом плече смяты, по волосам-струнам то и дело пробегают бело-голубые огоньки…

Нет, с водяной нечистью надо иначе. Воду не убьешь, кромсая ее мечом или острыми когтями, не сокрушишь ударом тяжелого кулака — но можно укротить, заключив в крепкие тиски рукотворного русла и перекрыв плотиной.

Там, где не поможет сила, справится магия.

Шаг в сторону и вперед, на первый круг танца. Руки то взлетают над головой, то резко опадают, бессильно повисая вдоль туловища, лирхины браслеты на руках и ногах задают новый ритм — рваный, быстрый, кажущийся бессвязным. И свивается тугая, едва заметная нить, тянется через путаную сеть окружающего мира к харлекину, осторожно, будто неловко касается сияющего золотом «управляющего блока», скрытого под железной броней.

Мой шаг замедляется, тело кажется грузным, тяжелым, неповоротливым. Искра дернулся, обернулся в мою сторону — и я ощутила его взгляд, как острую тонкую спицу, воткнувшуюся в переносицу.

Больно.

Поворот. Харлекин повторяет мое движение, будто отражение в зеркале, пропуская мимо себя скакнувшего вперед кэльпи.

Изогнуть спину, откинув голову назад, качнуться из стороны в сторону, помогая себе плечами — шассье движение, не человеческое, — и резко согнуться пополам, так, что подбородок ударяется о ключицу.

Заплетенные в косички длинные волосы неровным веером летят вперед — и совсем рядом, в нескольких шагах, со свистом рассекает воздух тысячехвостая железная плеть, в которую обратились харлекиньи струны.

Яркая белая вспышка, треск — и следом за ним взрыв, отбросивший меня в траву ударом невидимого молота, грохот, от которого тоненько запищало-зазвенело в ушах. Повеяло послегрозовой свежестью и почему-то мокрыми подпаленными тряпками, на лодыжки плеснуло чем-то нестерпимо горячим, текучим — уже не кровь, но еще не вода, что-то посередине.

Уши словно воском заклеены. Перед глазами плавают яркие пятна, расцвечивающие черноту.

Меня перевернули на спину, попытались усадить, поддерживая голову.

Тьма отступала неохотно — я не сразу поняла, что меня трясут за плечи и легонько шлепают по щекам, приводя в чувство. Низкий, рокочущий бас Искры перемежается высоким, звенящим от напряжения детским голоском.

— Змейка! Ты как? Ты меня слышишь?

Я мотнула головой и торопливо зажмурилась, пережидая подступившую к горлу тошноту. Почувствовала, как чьи-то маленькие ладошки ухватили меня за когтистую руку, покрытую чешуей, легонько подергали, будто стремясь убедиться, что это не вычурная перчатка.

— Что? — Я с трудом остановила пестрящий цветными пятнами взгляд на мальчике, схватившемся за мою ладонь, как за спасательную веревку. Боится, очень боится — но в глубине души у него зреет что-то теплое, яркое, как лепесток пламени.

— Почему ты такая? — В голосе ребенка звенит приближающаяся истерика.

Уши уже не закладывало тишиной, зато голова начала прямо-таки раскалываться от боли.

— Прокляли, — через силу прохрипела я. — Потому из табора ушла.

Мальчик отшатнулся — я успела подумать, что он сейчас удерет куда глаза глядят с криком «чудовище!» — и вдруг подался вперед, обеими руками обнимая меня за шею и с громким плачем утыкаясь лицом в жесткое, покрытое шассьей чешуей плечо.

Я вздрогнула, растерянно взглянула на Искру, уже успевшего сменить облик, и неловко обняла ревущего во весь голос, жмущегося ко мне человеческого ребенка когтистыми руками…

Глава 4

К полудню окончательно распогодилось, свежий ветер угнал тяжелые дождевые облака дальше на север, а чистое небо обратилось в яркий бездонный аквамарин, на котором оброненной золотой монеткой блестело майское солнце.

Я угрюмо брела по еще сырой дороге, старательно обходя лужи, стоявшие в колеях и ямках, а за мной шел не слишком довольный жизнью харлекин, придерживающий под уздцы крепкого рыжего жеребца со светлой, аккуратно подстриженной гривой.

Конь по кличке Вереск достался нам, когда мы с Искрой покидали переставший быть гостеприимным ромалийский табор. Отец спасенного мальчика окликнул нас, уже успевших отойти от ярких фургонов, и, пряча взгляд, протянул харлекину поводья статного, оседланного жеребца. Дескать, люди мы или нет, а ромалийцы долги свои завсегда отдают. Любому отплатят добром за добро, ответят местью на причиненное зло и не посмотрят, человек перед ними, нелюдь или подлунная тварь. Каждому по заслугам достанется, вот и на этот раз — за спасение единственного сына отдает своего лучшего коня, чтобы дорога путникам показалась короче и легче.

— Говорил же, надо быть поосторожнее, — вздохнул Искра, не давая себе труда обойти неглубокую лужу и на втором же шаге по щиколотку погружаясь в мутную воду. Чертыхнулся и все-таки выбрался на более сухую обочину, разглядывая испачканные рыжей грязью сапоги. — Как нас лирха на твоей мнимой слепоте подловила. Едва заметила, что ты не задумываясь берешь сладости у меня с ладони, так и заподозрила неладное. А пацан только добавил ей уверенности в собственной правоте относительно нас с тобой.

Я промолчала. А чего спорить, если харлекин прав?

Казалось бы, ночная скачка, а затем и охота на кэльпи закончилась удачно, ребенка мы вернули на руки плачущей матери целым и невредимым, да и я успела обобрать золотистую чешую с тела раньше, чем мы показались в таборе, но утром лирха Цара вежливо попросила нас с Искрой уйти, пока не поздно. Потому что отбитый у «водяной лошадки» мальчик, оказавшись в безопасности, под большим секретом поведал матери о «проклятии» своей спасительницы, о том, что глаза у пришлой женщины совсем не слепые, что они горят золотым огнем, а руки до плеч обращаются в ящеричьи лапки. Просил о помощи, а вместо этого навлек на нас пусть не беду, но неприятности.

— Не сдали бы, — задумчиво пробормотал харлекин себе под нос, взбираясь на недовольно всхрапнувшего коня и выпрямляясь в седле. Посмотрел на меня, усмехнулся своим мыслям и заговорил громче, уверенней: — Мы, конечно, оказали им неплохую услугу, но кто этих людей знает. Сегодня они тебе улыбаются, подливают вино в кружку и подсовывают девиц покрасивше, а на следующий день просыпаешься от ножа под лопаткой или от сапога стражника, ласково пинающего тебя в бок.

— Ладно тебе. — Я наклонилась, чтобы подобрать подол, едва-едва не касающийся сырой глины. Скрутила зеленый лен в жгут и подсунула кончик под узкий плетеный ремень, на котором болтался кошель с таррами. Идти сразу стало удобнее, зато стали видны ободранные накануне коленки и аккуратно замазанный густой коричневатой мазью, доставшейся от лирхи Цары, подживший порез на ноге.

— Красавица, спору нет, — усмехнулся Искра, подводя Вереска вплотную ко мне, наклоняясь и протягивая руку, перехваченную на запястье широким кожаным браслетом с металлическими бляшками. — Залезай, иначе до развилки с южным трактом до вечера не доберемся.

— Не люблю лошадей, — нарочито закапризничала я, с опаской глядя на рослого жеребца, спокойно стоявшего на месте и косившегося в мою сторону с редким безразличием. — Я на них ездить не умею.

— Тебе и не надо уметь. — Искре, похоже, надоело меня уговаривать, поэтому он просто склонился ниже, обхватил меня рукой за талию и легко вздернул наверх, усаживая за собой. — Достаточно лишь покрепче за меня держаться.

Я не успела толком возразить, только ухватиться за Искров широкий кожаный пояс, как оборотень ударил коня пятками по бокам и пустил вскачь по подсохшей уже дороге. Я пискнула и вжалась лицом в широкую спину харлекина, чувствуя, как меня подбрасывает на каждом конском скоке.

— Колени сожми!

— Что?

— Колени, говорю, сожми посильнее. — Искра обернулся, лисьи глаза его смеялись, играли на солнце янтарными окатышами. — Сидеть будешь крепче, а то болтаешься, как мешок с поклажей.

Я послушалась. На удивление, совет помог — подбрасывать и в самом деле стало не так высоко, но не прошло и четверти часа, как вначале колени, а затем и бедра начали каменеть от напряжения и ныть. Ох, и намаюсь я, когда слезу наконец-то на твердую землю! Похожие ощущения возникали, когда лирха Ровина учила меня ромалийским пляскам. Для танцев нужны были сильные, крепкие ноги, вот и приходилось то передвигаться вдоль дороги, у которой вставал табор, на карачках, мелким, переваливающимся «гусиным шагом», то подолгу стоять у стены на полусогнутых ногах, делая вид, что на самом деле ты сидишь на невидимом табурете. После таких занятий я тихонечко подвывала от «иголочек» в ступнях и икрах, а уж что творилось на следующее утро — страшно даже вспомнить. Ноги не гнулись вовсе, и если забраться в фургон по-прежнему было нетрудно, то вот спуск вниз по узкой разборной лесенке становился испытанием не из легких. Постепенно я привыкла, ни танцы, ни упражнения больше не вызывали таких болей, но с новым телом, судя по всему, придется начинать все заново, если я хочу и впредь чаровать нелюдь ромалийскими плясками.

— Змейка! — Голос Искры стал выше, чуть зазвенел металлом. Я вздрогнула, подняла голову. — Смотри!

Слева, среди травяных волн, несся табун диких лошадей.

Тонконогих, поджарых, с длиннющими гривами, стелющимися над высокими травами. Шкура отливает на солнце чернью и рыжиной, как полированное дерево, или серебрится, будто покрытая инеем, звонкое ржание раскалывает нагретый солнцем воздух, далеко разносится над лугом. Первым скачет рослый, снежно-белый вожак, по размеру не уступающий чудовищному самцу кэльпи, который бился в невидимую стену защитного круга прошлой ночью.

Невозможно красивые, свободные, полные жизни создания. Я таких не видела ни в городах, ни в таборе. Да и не могло там оказаться подобных красавцев — ведь они встречаются лишь на воле, посреди ровных, как стол, степей и зеленых лугов, их не увидишь на базаре или под седлом. Те, кого калечат железные уздечки и плети, день за днем приручая, вынуждая подчиниться человеку, уже совершенно другие животные. С опущенными головами, потухшим, покорным взглядом…

Вереск неожиданно отозвался высоким, звонким ржанием на клич вожака, взбрыкнул, пытаясь свернуть с дороги и присоединиться к диким собратьям, но был остановлен крепкой рукой Искры, натянувшей поводья.

Рывок вперед, от которого я едва не слетела на землю, низкий горловой окрик харлекина — и конь нехотя свернул обратно на дорогу, неторопливо, с оглядкой переходя на равномерную рысь. Я проводила взглядом удаляющийся к горизонту дикий табун и попыталась разжать намертво вцепившиеся в Искрову куртку пальцы.

— А ты еще удивлялся, почему я не люблю лошадей.

— И до сих пор удивляюсь, — отозвался оборотень, накрывая мою замерзшую ладонь своей, горячей, чуть взмокшей от пота. — Лошади, они ведь как мы с тобой. Очень не любят оковы и плети и предпочитают жить сами по себе, а не по чьей-то указке. Или тебе понравилось на цепи у змеелова?

Последнюю фразу он произнес легко, нарочито игриво, но за ней крылась обида. Как и когда Искра узнал, что в плену у разноглазого дудочника со мной обошлись гораздо вежливей, чем с человеком, да еще и ключик от цепей ненароком оставили, понятия не имею. Может, Михей-конокрад, что выдергивал меня, едва не застрявшую меж прутьев решетки, как репку из земли, проболтался ненароком, а может, харлекин сам догадался. Так или иначе, но Искра затаил эту непонятную, невысказанную обиду и теперь изредка припоминал мне короткий плен у Викториана как нечто постыдное, недостойное шассы. Как будто я оказалась виновата в том, что меня не распяли на пыточном столе, не попытались живьем снять чешуйчатую шкуру, а всего лишь обыскали и посадили в камеру как обычную ромалийскую воровку. И почему-то попытались научить чему-то непонятному, столь важному для Викториана, что тот готов был рискнуть жизнью, лишь бы добиться своего.

А все из-за дудочника, в груди которого горело неутолимое пламя мечты-одержимости.

Остаток пути, до самого вечера, я угрюмо молчала, лишь изредка напоминая о себе просьбой об очередной остановке, чтобы хоть как-то размять затекшие ноги, перекусить и сходить по нужде.

Чем ближе к развилке дорог, о которой рассказывал Искра, тем луга становились беднее, травы ниже, а земля суше. Крупные яркие цветы, восхищавшие меня всего неделю назад, будто бы потускнели, стали реже, и теперь среди невысокой, едва по колено, травы выглядывали лишь скромные ромашки, синие звездочки цикория, от которых к вечеру над лугом плыл терпкий медвяный аромат, да странные розоватые «метелки», развевающиеся на ветру, как женские волосы. Солнце, успевшее за день напечь мне голову до противной ломоты в затылке, наконец-то порыжело и коснулось макушек далеких деревьев нижним краем, когда впереди показался высокий столб с аккуратно прибитой поперечиной.

— Дорога к Черноречью, — прочитал харлекин почти невидимую, расплывающуюся перед моими глазами надпись. Обернулся, глядя на мое мрачное, недовольное лицо, и глубоко вздохнул. Спешился, аккуратно снял меня с лошадиного крупа и поставил на землю. — Пройдемся пешком? Заодно поищем место, чтобы заночевать. Караваны сейчас должны ходить часто, весна — самое удобное время для путешествий в Лиходолье, потом становится слишком жарко и сухо.

— Говоришь, как будто ты там уже был, — пробормотала я, выходя на перекресток и глядя на широкую, хорошо утоптанную, удивительно ровную ленту дороги, уходящую вдаль на юг.

Не верится даже, что тут каждый год едут сотни подвод с товарами, которые везут на Чернореченский рынок одежду, ткани и утварь, а вывозят редкие травы, ведовские снадобья и многое другое, чем богата только лиходольская степь. Дорога ровная, как стол, а следы от тележных колес вдавлены в слежавшуюся желтую глину всего на два пальца. Перед Загрядой дорога была много хуже, даже перед самыми городскими воротами, где ее ремонтировали чуть ли не каждый сезон, а здесь, посреди лугов, когда до ближайшего крупного поселения ехать день, а то и два… Удивительно, право слово.

— А если и был, что с того? — Искра подошел ближе, ведя коня под уздцы. Теплая ладонь осторожно опустилась на мое плечо, чуть сжала. — Это случилось очень давно, я тогда только-только осознал себя харлекином и искал прибежища вблизи Черноречья. Думал, что там железному оборотню будет спокойнее, чем в славенских землях, где из-за глупой ошибки на охоте рискуешь стать мишенью Ордена Змееловов.

— А оказалось? — Я неторопливо пошла по дороге на юг, приобняв Искру за пояс и прячась под его плащом от сухого холодного ветра, дующего с запада. Ветер поднимал с дороги песок, который неприятно щекотал колени, выглядывающие из-под поддернутой юбки, оглаживал лицо шершавой невидимой ладонью.

— Оказалось… — Ладонь харлекина ласково соскользнула по моей руке и уютно улеглась на талии, прижимая к крепкому боку оборотня. Искра горько усмехнулся, пальцы, легонько оглаживающие меня сквозь льняную ткань, замерли. — Оказалось совсем иначе. В Лиходолье был прав тот, кто сильнее, впрочем, как и везде. Но если люди, напуганные перспективой стать обедом какой-нибудь нечисти, объединялись вокруг спешно выстроенной церквушки, огораживались высокими частоколами и присматривали не только за собой, но и за ближними своими, то местные хищники вели себя совершенно иначе. Они грызлись между собой за право отхватить как можно больше территорий, за право свободной, единоличной охоты в этой проклятой степи. Те, кто послабее и поумнее, сбивались в разношерстные стаи, а кто-то охотился исподтишка, вылезая из глубокой норы, только когда хозяин территории прятался от слишком яркого и жаркого дневного светила. И разумеется, слабый, меньше года как осознавший себя, железный оборотень не был нужен никому. Почти.