logo Книжные новинки и не только

«Креативный мозг. Как рождаются идеи, меняющие мир» Элхонон Голдберг читать онлайн - страница 4

Если вам понравилась книга, вы можете купить ее электронную версию на litres.ru

Во время прошлых всплесков культурного брожения серьезные перемены в технологиях переплетались с социальными и политическими изменениями, и мы опять являемся свидетелями этого сегодня, и часто совершенно непредсказуемым образом. Например, это Арабская весна, которая, к худу ли, к добру, прокатилась по Северной Африке и Ближнему Востоку. Арабская весна была бы вообще невозможна без интернета и социальных сетей, не говоря уже о всемирном рекрутинге разгневанных оппозиционеров организацией ИГИЛ. Поскольку западные силы бомбили ИГИЛ без особого эффекта, сообщество хакеров под названием «Анонимы» объявило свою собственную войну ИГИЛ через замаскированных представителей в социальных сетях. Кто знает, может быть, в мире, где нетрадиционная организация возникает благодаря интернету и социальным сетям, атака в киберпространстве принесет больше результатов, чем обычные военные действия. Между тем необузданное, но, вероятно, эффективное использование Твиттера Дональдом Трампом могло сыграть роль в его неожиданной победе на президентских выборах в Соединенных Штатах в 2016 году. Жизнь намного удивительнее, чем футуристическая фантастика!

Как сплавляется реальность

Среди социальных изменений, вызванных технологиями, я вижу одно особенно интригующее и, вероятно, полное: слияние физической и виртуальной реальности. Пешеходы на тротуарах Манхэттена врезаются друг в друга из-за виртуальных событий на экранах их мобильных устройств, и эта жизнь на экране явно приоритетнее, чем физические действия на улице. Это явление стало столь повсеместным, что мы обычно даже не воспринимаем его как предвестник сейсмического социального сдвига. Вполне можно допустить, что сталкивающиеся пешеходы понимают различие виртуального и реального, хотя они часто выглядят опасно дезориентированными, когда внезапно отрываются от своих мобильных устройств, чтобы быстро и неохотно связаться со старомодным физическим миром. Граница между физической и виртуальной реальностью все больше и больше стирается, намеренно и рационально, в различных учебных режимах, предназначенных для улучшения навыков реальной жизни в образовании, медицине и особенно в военном деле. Но и здесь в изобилии проявляются ненамеренные или, по крайней мере, непредвиденные последствия. В редакционной статье «Нью-Йорк таймс» под названием «Шайка твитнутых» майор армии США и выпускник Вест-Пойнта Джон Спенсер сравнивает свои наблюдения на полях сражений в Ираке в 2003 и 2008 годах. После боя с врагом в 2003 году солдаты обсуждали произошедшее, но в 2008-м каждый из них «молча сидел перед компьютерным экраном, публикуя посты о событиях дня в Майспейсе или Фейсбуке». Если в 2003 году между солдатами одного подразделения возникали прочные связи, то в 2008-м, казалось, каждый солдат был в большей степени погружен в личный виртуальный мир, чем в общий для всех мир физический7.

Еще более поразительно событие, которое на самом деле произошло в Южной Корее. Родители позволили своему реальному, родному, из плоти и крови ребенку умереть от голода, потому что они, родители, были увлечены выращиванием виртуального ребенка в видеоигре. Кажется, что в голове южнокорейских супругов, которые позволили этому случиться несколько лет назад, действительно исчезли границы между физической и виртуальной реальностью. Я искренне верю, что через несколько поколений, и возможно даже в следующем, эта грань исчезнет полностью. Такое предсказание может показаться абсурдным, но я настаиваю на нем, особенно потому, что я этого не увижу и мне не придется съесть свою шляпу, если этого не произойдет. И, как отражение той мысли, что технологический прогресс обычно не имеет отношения к морали, мы видим прообраз такого слияния в одном из самых безобразных явлений нашего времени — подъема ИГИЛ, дьявольской «машины сообщений», по словам Фарида Закария. Это звучит и в словах раскаяния, которые написал подросток, мечтавший о членстве в ИГИЛ: «Когда я ассимилировался в виртуальном мире вместо реального, я погрузился в виртуальную борьбу, потеряв связь с реальным миром: со своей семьей, со своей жизнью и со своим будущим»8. Могу поверить, что раньше, чем подросток поймет, что на самом деле с ним произошло, он рискует пересечь границу, разделяющую виртуальный мир «героических» поз от такого прозаичного физического мира невыразимой жестокости. Старомодному, погрязшему в физической реальности человеку вроде меня невозможно представить все множество последствий сплавления физических и виртуальных элементов в синтетический мир, но это произойдет — и, вероятно, на протяжении жизни одного поколения, «поколения слияния».

Это слияние не просто меняет мир, в котором будут жить наши не столь отдаленные потомки, синтетический мир становится их миром — миром, к которому эпитет «дивный новый» будет подходить, как ни к какой иной эпохе человеческой цивилизации. Представьте дозу новизны, которую предстоит переварить «поколению слияния»! Такая футуристическая перемена будет, вероятно, более глубокой, чем перелет на другую планету. Вот уж странный путь воплощения мыслей философа восемнадцатого столетия Иммануила Канта, высказанные снова столетие спустя Германом Гельмгольцем и Эрнстом Махом, — мыслей, с которыми я впервые столкнулся около пятнадцати лет назад, на переломе столетий, и которые поразили меня безмерно. Кант доказал в своей книге «Критика чистого разума» («Kritik der reinen Vernunft»), что все переживаемое нами суть «явленный мир», переданный нашими чувствами, и что истинный физический источник наших переживаний — «умопостигаемый мир», населенный «вещью (вещами) в себе» («Dinge an sich»), — не может быть доступен нам напрямую, и это, в конечном счете, не имеет значения. Это позиция, которая может показаться парадоксальной и даже эксцентричной как современникам Канта, так и нам, но она, вероятно, имеет вид самоочевидной истины для поколений «слияния» и «постслияния»9. Но все же появление синтетического мира будет, вероятно, наиболее глубоким и фундаментальным изменением в истории культуры нашего вида, и даже одно из избитых выражений, «переворот в сознании», не воздает должное этому событию, даже отдаленно. Наряду с переворотом в культурной истории нашего вида, вполне вероятно, грядет биологический переворот в функционировании нашего мозга, который попадает в столь радикально отличающиеся условия. Истинные последствия этого изменения непредсказуемы. Некоторые из них пророчит британский нейрофизиолог и мой хороший друг Сьюзен Гринфилд в своем романе «2121». Как видно из названия романа, его героями являются представители поколения «постслияния», которые живут в полностью сплавленном синтетическом мире10.

Человеческий мозг в Эру новизны

Цифровая революция не только изменит внутренние механизмы нормального мозга, но также и способ, которым мозг выражает себя. Хороший пример здесь — височная эпилепсия (ВЭ). ВЭ относится к разряду наиболее интригующих неврологических расстройств. Это заболевание, вопреки популярному представлению, не «появляется и исчезает», и для него не характерно нормальное состояние между приступами. Пациент с судорожным расстройством часто несет на себе признаки заболевания даже между приступами, и известны глубокие изменения личности при ВЭ. Среди таких изменений особенно интересно отметить «гиперрелигиозность». Человек, который ранее индифферентно относился к теме религии и вел светский образ жизни, может внезапно проявить к религии огромный интерес, иногда даже экстремальный, и начать с жаром исполнять религиозные обряды. Известно или предполагается, что ряд важных религиозных и псевдорелигиозных деятелей страдали судорожными приступами (хотя мы и не знаем точно, какой природы). Это, например, пророк Мухаммед, Мартин Лютер, Жанна д’Арк и папа Пий IX11. Но представление о непременной связи ВЭ с гиперрелигиозностью опровергает тот факт, что некоторые исторические личности, у которых отмечались или предполагались судорожные припадки, были религиозными в противоположном смысле или же вообще богохульниками — Александр Македонский объявил себя богом; Юлий Цезарь посчитал свою полученную по наследству должность первосвященника (Pontifex Maximus) тупиковой карьерой и срочно оставил ее, чтобы стать очень светским диктатором; или, скажем, Петр Великий в России, чье любимое времяпрепровождение в ранние годы правления заключалось в унижении духовенства путем обрезания их бород и обряжения в эксцентричные костюмы.

Каков механизм гиперрелигиозности при ВЭ? Ее связь с особой с точки зрения нейроанатомии пораженной областью — височными долями — даже ведет к предположению, что религиозность тесно связана с человеческим мозгом, вот уж богатое поле деятельности для вымыслов таблоидов. Но я полагаю, что гиперрелигиозность при ВЭ является критически важным явлением. На самом деле как еще предполагается интерпретировать ситуацию, когда человек слышит голоса или испытывает эмоциональные всплески страха или восторга — частые ощущения во время приступов ВЭ — в обществе, «настоянном» на религии? А ведь даже самые продвинутые общества были настояны на религии всего лишь одно поколение назад, и многие остаются таковыми до сих пор! Объяснение с точки зрения религии и, впоследствии, «ориентирование на религию» было бы самым вероятным в таком обществе. Но я предсказываю, что, хотя метод полного излечения будет найден, представители будущего поколения «слияния», страдающие ВЭ в синтетическом обществе, вероятнее всего, будут интерпретировать свои ощущения в терминах виртуальной реальности, а не в религиозных понятиях.