logo Книжные новинки и не только

«Рассвет для двоих» Эмили Джордж читать онлайн - страница 1

Knizhnik.org Эмили Джордж Рассвет для двоих читать онлайн - страница 1

Эмили Джордж

Рассвет для двоих

Пролог


— Никто не узнает!

— Нет, Лу! Ни за что!

— Я тебе говорю, никто не узнает!

— А если узнают? Догадается мама...

— Что, скажешь, она догадалась в прошлом году?

— Просто повезло, что она приехала через два дня, а вот если бы в тот же день...

— Мардж! Я ходила за тебя на сольфеджио?

— Ну... да. Правда, ты нет не знаешь...

— Я сдавала за тебя физкультуру?

— Да, но потом мисс Пламмер все равно влепила мне пару, потому что я не смогла подтянуться ни одного разочка...

— Но я ее сдавала! За тебя! Сейчас я прошу тебя сделать простую вещь, ерунду какую-то, а ты чуть не в слезы.

— Лу, нам влетит.

— Никто не узнает.

— Я не смогу.

— Тут и мочь нечего. Посидишь, спросят — ответишь. Все. Я пошла.

— Лу! Я не смогу!

— Сможешь. Я в тебя верю.

Худощавая черноволосая девчонка ловко вылезла из окна, спрыгнула на землю, задрала голову и помахала рукой... своей точной копии, стоящей в окне. Единственное, что их делало разными, так это выражение лица. На мордашке той, что внизу, — торжество, азарт, радость от предстоящей проказы. Та, что в окне, — воплощенная скорбь и отчаяние. Покрасневшие глаза и подозрительно кривящиеся губы.

Веселая помахала своему печальному отражению рукой и припустила по дорожке сада.


За четырнадцать лет до того, как случился этот эпизод, в роддоме, откуда Даймон Джонс, счастливый молодой отец, забирал свою жену и новорожденных дочек, старшая сестра сказала, покачивая головой:

— Я сорок лет принимаю младенцев. Близнецы — не такая уж редкость, но каждый раз сердце замирает от изумления. Взять ваших: они одинаковые до миллиметра. Родинки. Глазки. Объем ножек-ручек. Вес, рост — все! Когда они поймут, что похожи как две капли воды, они еще зададут вам жару. Может, хоть характеры у них будут разные. Первая, вроде, поспокойнее...

Спокойная мисс Джонс-первая действительно вела себя тихо, сопела, дремала и сладко причмокивала губками, похожими на розовый бутон. Зато вторая...

Вторая мисс Джонс изо всех сил вырывалась из неприятно тугих пеленок. Крошечное личико побагровело от усилий, из точно такого же, как у сестры, маленького ротика вырывались негодующие вопли. И еще: под глазом, на нежнейшей щечке, красовалась роскошная царапина. Мать с тревогой обернулась к сестре, та виновато развела руками.

— Это произошло мгновенно. Ей переодевали распашонку, сняли рукавичку — и вот, пожалуйста. Зато будете различать их при кормлении.


Марго плакала тихо и недолго. Лу орала и извивалась так, что кот Чериш сбегал, прижав уши, вон из дома.

Марго сама раздевалась на ночь и аккуратно вешала платьице на стул. Лу разбрасывала все по комнате.

Марго любила кукол, кукольные домики, музыку Шопена и молочный кисель, Лу — машинки, водяные пистолеты, мячики, Моцарта и Фрэнка Синатру, а на обед с малых лет предпочитала жареные сосиски.

Марго и Лу Джонс. Две абсолютно одинаковые девчонки с абсолютно разными характерами. Несмотря на последнее обстоятельство, учителя в школе никогда не брали на себя смелость утверждать, что вон та тихоня у доски — точно Марго Джонс, а вчерашний кросс выиграла именно Лу Джонс. Кто их разберет...

«Разбирала» только мама. Папа всю жизнь проводил в веселом изумлении и предпочитал обращаться к дочкам нейтрально — малышка, цветочек, солнышко, птичка.

Обе прекрасно пели, разбирались в музыке любых стилей и жанров, однако Марго тяготела к классике, а Лу к джазу и року. Родители украдкой вздыхали с облегчением: не различить на глаз, так хоть на слух! Если в комнате на полную громкость грохочет «Назарет», а одна из сестер сидит в уголочке с наушниками — это Марго. Или Лу? Нет, все-таки Марго... Так прошло двадцать лет...


1


Альдо Бонавенте скучал. Нет, не потому, что вечер не удался, или, к примеру, вино неудачное, или официанты нерасторопные. Не потому, что плохая компания, — компания прекрасная, все сплошь друзья по Кембриджу, отличные парни. Ресторанчик неплох, девушки милы, особенно вон та, в красном платье с открытыми плечами...

Альдо Бонавенте скучал не из-за чего-то. Его скука была из разряда вселенских явлений. Она обнимала весь мир, обволакивала космос, закручивалась в особую тоскливую галактику и вовлекала в свою орбиту все, что попадалось на пути. В результате на друзей он смотрел с симпатией, но без любви, на девушку в красном — с интересом, но без азарта, на вино... ну, впрочем, какое еще вино в Англии! Пристойно — не более того. Тому, кто вырос в окружении калабрийских виноградников, такое вино нравиться не могло. Альдо вздохнул и взмахом руки приказал принести еще шампанского. По крайней мере, это продукт проверенный.

Один из участников дружеской вечеринки выпускников, рыжий и белокожий Бертран Фоули, склонился к Альдо, хлопнув его по плечу.

— Опять витаешь в облаках, макаронник? А еще говорят, что сплин — английское изобретение. — Это не сплин, Берти. Это напряженная работа могучего ума.

— Чьего?

— Моего, разумеется. Я размышляю.

— О чем-то стоящем?

— В точку. Стоит оно дорого.

— Сколько, если не секрет?

— Без малого десять миллионов.

— Ого! Куда тебе столько? Ты и так не бедствуешь.

— В принципе — да, но не отказываться же от этого.

— Альдо, старик, я, наверное, бестактен...

— Все в порядке, Берти. Никаких страшных тайн, скелетов в шкафу и миллионных сделок. Банальное наследство.

— Ничего себе банальное! Когда мой дядюшка оставил мне сто тысяч фунтов, я чувствовал себя на седьмом небе, особенно сидя в своей мансарде в Сохо. Мне казалось, весь мир у моих ног. А тут десять миллионов...

Альдо иронически изогнул бровь. Рыжий шумный Берти был его самым близким университетским другом, и в душе Альдо его очень любил, но на людях всегда держался подчеркнуто иронично.

— А что бы тебе спросить, десять миллионов чего? Может, это десять миллионов пластиковых стаканчиков? Или десять миллионов тугриков?

— Полагаю, даже в тугриках это весьма прилично. Так что же это?

— Наследство, друг мой, наследство. Десять миллионов долларов.

Берти с уважением приподнял бокал, но через мгновение лицо его стало испуганным и озабоченным.

— Альдо, неужели...

— Что? О нет, не волнуйся. Папа в полном порядке. На мой взгляд, даже лучше. Просто он решил удалиться от дел. Передать, так сказать, бразды правления. Старший сын, опора рода, ну и все такое. Мы патриархальны в своих традициях,

Альдо вновь погрузился в свои мысли, Берти с уважением косился на него, но с расспросами больше не приставал.


Вселенская скука Альдо Бонавенте началась не сегодня, не вчера и даже не десять лет назад, когда он восемнадцатилетним юнцом переступил порог древнего Кембриджа.

Он родился в семье столь знатной и древней, что с полным правом мог претендовать на одну из лож в Колизее. Помимо знатности, семья Бонавенте входила в десятку богатейших семейств Европы. Экспорт вина и текстиля, экспертиза памятников искусства и драгоценностей, собственные дома моделей и ювелирные фирмы. Контрольные пакеты акций ведущих машиностроительных фирм во всех концах света. Дед Бонавенте вел дела даже с Круппом, но после войны его наследники категорически отказались иметь дело с оружием.

Маленький Альдо рос в роскоши, не зная, что это роскошь. Он вставал по утрам босыми ногами на персидские ковры невесть какого века, умывался и плескался в ванной, отделанной настоящим каррарским мрамором, пил молоко из серебряных стаканчиков работы Челлини... Это не было вызовом, эпатажем или чем-то иным того же сорта, это было бытом их семьи.

Он не вырос избалованным. Во-первых, собственный характер и врожденное чувство справедливости, во-вторых, воспитание отца. Старший Бонавенте, по настоянию своих родителей, работал с пятнадцати лет, а начинал подмастерьем в мастерской по ремонту машин и мотоциклов. Теперь ему было под семьдесят, он знал почти все почти обо всех профессиях в мире, и не было такого рабочего или служащего в империи Бонавенте, кто назвал бы старого графа эксплуататором или кровососом. Хозяин!

Альдо был пятым ребенком в семье, но первым сыном. Четыре старших сестры успешно отравляли ему все детство, но зато теперь они дружили. Еще у него был младший брат, Джакомо.

В родовом замке царила мама, великолепная и добрая, красивая, по-девичьи стройная. Замок был огромным, и там жили не только близкие, но и дальние родственники, а кроме того почти вся прислуга с семьями. Последние могли похвастаться не менее древней родословной, так как служили Бонавенте с незапамятных времен.

Вполне естественно, что в такой громадной и шумной семье Альдо привык быть одним из многих, но уж никак не первым. Решение отца отойти от дел застигло его врасплох. Молодой граф Бонавенте в последние годы жил в Англии и Франции, имел собственный маленький бизнес, связанный с антиквариатом, и не очень стремился выбиваться в сильные мира сего. Скорее уж на эту роль подходил Джакомо. Он был младше на два года, но зато хватка у него была мертвая!

Альдо хотел добровольно отказаться от своих прав в пользу брата, но тут старый граф проявил знаменитую твердость характера Бонавенте. Он стукнул кулаком по столу и сообщил, что традиция — дело святое и что Альдо должен стать его преемником, а уж дальше дело его. Хочет пустить семью по миру — пожалуйста! Хочет пожертвовать все детям Эфиопии — ради Бога! Все отдать Джакомо — на самом деле это действительно мудро, но сначала... Сначала он должен стать официальным преемником и наследником своего отца. Так у Бонавенте повелось со времен Лодовико Сфориа, и у Альдо нет ни малейших причин нарушать эту традицию.

— Да, кстати... Чуть не забыл. Еще ты должен жениться.

Эту последнюю стрелу папа выпустил не по-графски, в спину. Альдо как раз брался за ручку двери (бронзовая львиная голова с агатовыми глазами и клыками из слоновой кости).

Не веря своим ушам, молодой человек обернулся.

— Я должен что сделать? Прости, папа, мне тут послышалось...

— У тебя очень хороший слух, не придуривайся. Жениться. Взять в жены... женщину. Ввести в дом молодую хозяйку. Окрутиться. Окольцеваться.

— Папа!

— Я очень внимательно тебя слушаю.

— На дворе двадцатый век! Традиции хороши в меру. С какого перепуга я должен жениться, если я не хочу? Да еще и для того, чтобы стать тем, кем я не хочу становиться?

— А вот теперь я тебя не слушаю. Иди. Можно подумать, его на галеры ссылают! Всего-то и надо — найти себе красавицу-умницу, обвенчаться...

— Нет!!!

— ...хорошо, расписаться, а потом получить десять миллионов.

— Сколько?!

— Чуть меньше десяти, но через пару лет должно набежать. А-а, призадумался?

— Папа, это как-то даже неприлично...

— Неприлично возить в дом каждые выходные новую девицу. Неприлично сбегать с собственной помолвки. Неприлично валандаться по Европе, тратя тысячи, при том, что твой собственный бизнес позволяет тебе еле-еле оплатить аренду за офис.

— Но, папа...

— Я никогда тебя не ограничивал. Не ставил условий. Но за последние несколько лет ты распустился, Альдо. Джакомо младше тебя, а он уже давным-давно у меня работает. У него своя доля прибыли, и он ею неплохо управляет. Согласен, ты другой, ты не так практичен, но тогда уж и веди себя соответственно. Отпусти волосы, сними мансарду, пиши пейзажи. Изучи, в конце концов, то, чем пытаешься торговать.

— Я закончил искусствоведческий...

— Ты не отличишь Челлини от Беллини! Kaк звали Мону Лизу?

— М... Мона...

— Лиза, балбес! Ты даже этого не знаешь. Все. Разговор окончен. В течение этого года ты женишься, вступишь в права наследования, а потом будешь работать. Делать то, что тебе посоветует Джакомо. Или то, что решишь сам. Впервые в жизни. Чао!

М-да. Альдо Бонавенте выпал из папиного кабинета и в глубокой задумчивости уехал в Лондон.

Это случилось две недели назад, и с тех пор задумчивость только углубилась. Молодой граф вспоминал свою жизнь, пересматривал все достижения и промахи... Счет выходил в пользу последних. С большим перевесом.


Нельзя сказать, что он пользовался своим положением, нет. Он учился в обычной школе, у него было много друзей, многие из бедных семей. Сочувствовал ли он им? О да. Но вряд ли понимал их до конца. Ведь за его спиной всегда стояла семья Бонавенте.

Он поступил в летное училище в шестнадцать лет. Его почти сразу допустили к прыжкам с парашютом, потому что помнили папины успехи — во время войны папа был летчиком. Альдо принял это как должное.

Странно, он даже высоты не боялся, потому что чувствовал себя защищенным собственным именем. Разве может что-то случиться с Бонавенте? Потом ему стало скучно, и он ушел из училища.

Оксфорд, Кембридж, Итон, Харроу, Йель — какая разница, куда поступать? Ведь он наверняка поступит в любой. Ну а если не заладится — просто поменяет место учебы. Сорбонна... Эдинбург... Прага...

Чем именно заниматься в университете, ему тоже было решительно все равно. Искусствоведение выпало как-то случайно, вернее, сначала отпали все точные науки, потом медицинский факультет (на трупы смотреть не хотелось совершенно), потом театральный (театр ему нравился, но с такой внешностью он был обречен до старости играть благородных героев-любовников). Оставалась история, подразделение искусствоведения. Вот он туда и пошел.

Не подумайте плохого, он учился честно. Возможно, без азарта и рвения, но честно. Ну а то, что не боялся экзаменов...

Альдо нахмурился и торопливо налил себе еще шампанского. Этих воспоминаний он не любил и старательно прятал их на самом дне бездонного сундука по имени память.

Как же звали-то его... Гордон! Гордон Слимсби из Варвика.

Это был худенький, довольно несимпатичный малый с торчащими ушами и вечно влажными ладонями. У него были совершенно убийственные прыщи, один костюм на лето и один на зиму. Альдо к нему относился... Да никак он к нему не относился, просто здоровался при встрече в столовой, кивал в библиотеке.

Потом их поселили в одной комнате в кампусе, и Альдо со вздохом примирился с необходимостью видеть слезящиеся глаза Гордона Слимсби каждое утро. Мало-помалу они стали разговаривать, и тогда выяснилось, что Гордон сирота, вырастила его тетка — старая дева, и в университет он поступил благодаря теткиным мытарствам и откладыванию каждого лишнего пенса.

Альдо слушал вежливо и внимательно, в душе пытаясь начать сочувствовать, но душа молчала. Не от черствости. Просто он действительно этого не понимал.

А потом Гордон перенапрягся и завалил сессию. Ему рекомендовали забрать документы и попробовать поработать годик-другой лаборантом при какой-нибудь кафедре. Альдо всю ночь просидел со своим соседом на лавочке в парке, веселил его изо всех сил, рассказывал про Италию, про девчонок, про фильмы... Гордон кивал и шмыгал носом.

Наутро, когда Альдо был на зачете, по коридорам разнеслась жуткая новость — Гордон Слимсби повесился!

К счастью, из петли его вынули вовремя, вызвали «скорую» и отправили в госпиталь. Он плакалv не переставая, бормотал что-то под нос, а когда Альдо протолкался к самой машине через толпу студентов, Гордон вдруг пришел в себя, с ненавистью уставился на ошеломленного и испуганного соседа и выпалил:

— Ненавижу тебя! Будь ты проклят! У тебя всегда будет все, а я... я...

И зарыдал бурно и страшно.

В тот день Альдо впервые в жизни напился до потери сознания.

На следующее утро он понял, что так угнетает его уже несколько лет.

Он был застрахован от всего. Имя и богатство надежно ограждали его от любых бед, и если в физическом смысле это было неплохо, то в духовном — хуже не придумаешь. Альдо Бонавенте понятия не имел, что такое страх. Тревога. Голод, холод и физическая боль. Душевные муки, трепет перед испытаниями и радость от того, что он эти испытания преодолел. Горечь стыда. НИЧЕГО! Молодой красавец-граф Альдо Бонавенте жил абсолютно спокойной, выверенной и ровной жизнью — и скучал.

Жизнь не приносила ему ни горя, ни радости. Ни волнений, ни блаженства.


Альдо в недоумении посмотрел на пустую бутылку, потом перевел взгляд на озабоченную физиономию Берти и уже собрался что-то сказать, как вдруг гул голосов стал глуше, а потом раздались первые аккорды мелодии.

На низкую эстраду поднялась девушка в блестящем, сильно декольтированном платье. Грива черных волос в художественном беспорядке падала на точеные алебастровые плечи. Черные глаза поблескивали из-под густых загнутых ресниц.

Девушка запела. Хрипловатый, низкий голос пронесся по залу, и Альдо Бонавенте ощутил, как по позвоночнику у него побежали тысячи маленьких чертиков с острыми копытцами.


2


Лу послала обольстительную улыбку в зал, склонилась в последнем поклоне и упорхнула за кулисы. Все, как всегда.

Она любила петь в этом ресторанчике. Почти так же, как в трех других, но в этом — чуть больше. Публика здесь была приятная, случайных людей не было — все-таки близость университета!

Когда Лу только начинала — а это было давным-давно, целых восемь лет назад, — каждый выход на маленькую эстраду давался с трудом. Ноги подгибались и мерзко дрожали, по спине струился холодный пот, и лица посетителей сливались в глазах в одно большое бледное пятно. Ей было очень страшно — но лишь до того момента, когда раздавались первые аккорды.

Музыка подхватывала Лу и несла на волнах нежности и страсти, веселого задора и лирической грусти. Синатра был гением, что тут поделать. Впрочем, песни «Битлз» она тоже пела, но не все, только самые любимые. Потом набежал целый репертуар, и девушка смогла составить несколько разных программ. Песни военных лет, соул, джаз-рок, современный поп. Страх с годами исчез, остался лишь приятный трепет предвкушения, азарт при мысли о том, что через несколько минут слушатели станут все тише звенеть вилками о тарелки, а потом, если вечер будет удачным, наступит и вовсе полная тишина.

Это стало настоящим наркотиком, сладкой отравой, и Лу не могла без этого жить. Джонсы не бедствовали, жили вполне прилично, в полном достатке, но ни отец, ни мать не препятствовали увлечению дочери. Правда, соседка, миссис Боттом, намекнула Розе Джонс, что девочке нечего делать в кабаках, на что невозмутимая мама Роза ответствовала:

— Эдит Пиаф пела в кабаках. Армстронг пел в кабаках. Вы удивитесь, но даже Моцарт играл в кабаках. Кроме того, Лу в кабаках не поет. Она поет в приличном ресторане и получает за это деньги.

Миссис Боттом не согласилась с таким революционным заявлением, но и спорить поостереглась. Роза Джонс славилась среди соседей умением как-то так смотреть... Никогда ни единого грубого или резкого слова, но потенциальные сплетники разом теряли всякое желание развивать скользкую тему. Миссис Боттом ограничилась тем, что стала втихую изводить лично Лу, печально вздыхая при ее появлении и невнятно бормоча что-то типа «Несчастное дитя!» Лу злилась, миссис Боттом только того и надо было. Гармония воцарялась в природе, а Лу славилась не только вспыльчивостью, но и отходчивостью.

Страсть к музыке осенила своим крылом и вторую — точнее, первую — сестру Джонс, но тут уж и миссис Боттом не могла придраться. Марго занималась скрипкой, занималась всерьез и от души, на широкую публику пока не стремилась, если не считать выступлений в местной церкви по большим праздникам.