Если вам понравилась книга, вы можете купить ее электронную версию на litres.ru

По соседству наблюдалось оживление: все уже готовились к Хеллоуину. Витрины заполнились обнаженными фавнами с серебряной росписью, большими светящимися марионетками, скелетами и ведьмами всех видов. У ворот Патчин-плейс выстроились выдолбленные тыквы, и я понимала, что моя голова хорошо вписалась бы в этот ряд. Улицы были пустынны. Каждым утром мне казалось, что я еду на работу по пустынному городу. Каждым вечером при моем возвращении сумерки становились чуть гуще; все цвета на улице переходили в синий, а с запада струился ярко-лавандовый свет заката над Гудзоном. Он заливал все небо, на фоне которого вырисовывались черные зубчатые силуэты домов-башен. Вот так я жила. Стояла осень 1985 года. До чего я хотела бы жить в любое другое время — только не в это. Похоже, оно было про`клятым, наполненным печалью и смертью.

Я отчетливо слышала, как брат спрашивает меня из могилы: «Неужели именно такой женщиной ты мечтала стать?» Да и было ли «это» женщиной?

И вот однажды мой добрый старый доктор Джиллио сказал, постукивая карандашом по блокноту:

— Мы можем попробовать еще кое-что.


Кабинет врача обманул мои ожидания. Я думала — возможно, из-за Хеллоуина, — что он будет напоминать вырубленную в скале лабораторию доктора Франкенштейна. Вместо этого я увидела обычное здание из бурого песчаника. На другом конце двора стоял дом, который я помнила как старую гимназию; теперь он стал частью медицинского центра, и во дворе курили медсестры. Несколько минут я просидела в клетчатом кресле напротив старушки в ярко-зеленой шали, державшей на коленях корзинку для вязания, а затем меня вызвали к доктору Черлетти. Табличка на двери гласила: ЧЕРЛЕТТИ, ЭЛЕКТРОСУДОРОЖНАЯ ТЕРАПИЯ.

— Мисс Уэллс, вижу, вас ко мне направил доктор Джиллио. Это так? — спросил невысокий лысый человек с мягким выражением лица. На нем были большие очки в полуоправе.

— Да, доктор. — Я оглядела комнату в поисках устройства, которым меня будут лечить.

— Он провел предварительное обследование?

— У меня депрессия, — ответила я. — Мы пробовали таблетки, но они, кажется, не помогли.

— Именно поэтому вы здесь, мисс Уэллс.

Доктор Черлетти посмотрел в свои записи:

— Вы не будете возражать, если я задам несколько вопросов?

— Можно мне сначала задать свои? Я ужасно боюсь электрошока…

— Теперь это называется электросудорожной терапией. Уверен, что доктор Джиллио все внимательно проверил. Нет оснований предполагать, что у вас имеются повреждения головного мозга.

— «Электросудорожная терапия» звучит немногим лучше.

Он улыбнулся. На его мягком, добром лице улыбка выглядела обнадеживающе.

— Это сильно отличается от того, что было раньше. Так, например, я собираюсь дать вам тиопентал, анестетик и мышечный релаксант. Будет намного приятнее визита к зубному.

— То есть пентотал натрия? Я буду говорить правду, доктор?

— А вы не собирались? На самом деле этот препарат не заставляет выкладывать всю правду. Он просто уменьшает сопротивление пациента.

— Похоже, мне это совсем не нужно.

— Сейчас это именно то, что вам нужно, — заявил он и, нахмурившись, принялся что-то записывать. — Курс лечения будет продолжаться двенадцать недель, сеансы два раза в неделю, кроме последней. Всего двадцать пять процедур. Закончим к февралю. Это поможет вам пережить тяжелое время. Я знаю, что у вас недавно умер брат.

— И вот еще что, — сказала я, глядя в окно на медсестер. — Эти сеансы меня изменят?

Доктор Черлетти тщательно поразмыслил над моими словами:

— Вовсе нет, мисс Уэллс. Вас изменила депрессия. Мы же попытаемся вернуть вас в прежнее состояние.

— Вернуть меня в прежнее состояние…

Он снова улыбнулся и глубоко вздохнул:

— Вы вернетесь к нормальной жизни. Скажите, вы не собираетесь забеременеть в ближайшем будущем?

— Вряд ли, доктор.

— ЭСТ безвредна для беременных, но этот фактор следует учитывать. После сеанса вы можете ощущать определенную дезориентацию. Это совершенно нормально.

— Дезориентацию? Какую именно?

— Пожалуйста, прилягте. Легкое головокружение. Возможно, галлюцинации, хотя они случаются не всегда. Вы можете забыть на мгновение, где вы и кто вы такая. Кое-кто испытывает слуховые галлюцинации — слышит звон колоколов и тому подобное.

— Подождите. Кажется, это серьезно.

— Прилягте, пожалуйста. Вовсе нет. Пациенты утверждают, что это похоже на пробуждение в гостиничном номере. Сначала вы не очень понимаете, где оказались, но быстро приходите в себя. Ложитесь, раз уж пришли. Сделаем анестезию. Вы вообще не почувствуете разряда.

Вошла медсестра с двумя шприцами: в одном — анестетик, в другом — мышечный релаксант. Я легла на хрустящую бумагу и стала разглядывать созвездия на звукопоглощающих потолочных панелях. Затем я закрыла глаза. Врач сказал, что первую инъекцию я почувствую, а вторую — нет, что вся процедура продлится всего минуту и что сила импульса будет в полтора раза выше судорожного порога для женщины моего возраста. Насколько я поняла, следовало вызвать у меня судорожный припадок, чтобы перезагрузить мозг. Черлетти — вероятно, чтобы успокоить меня — принялся излагать историю медицины, уверяя, что сейчас все стало намного лучше. Когда-то использовались электроконденсаторы, представляете? Я почувствовала, как к моим вискам прикрепляют что-то металлическое. Затем мне протерли локтевой сгиб смоченным в спирте холодным тампоном, и последовал ужасный щипок проникающей иглы. Я затаила дыхание. Почти сразу же комнату наполнил неприятный запах гнилого лука, и я отключилась, а потом оказалась в каком-то другом месте. Я помню, что именно я подумала в тот момент: «Не надо возвращать меня в прежнее состояние. Забросьте меня подальше».

Позже, после раздумий, я поняла, что почувствовала себя отрезанной от мира. Ощущение не было неприятным: больше похоже на шок, когда холодные конечности погружают в горячую воду. Казалось, будто меня вынимают из кожи, кушетку, обтянутую хрустящей бумагой, вынимают из-под спины, а из легких выкачивают воздух, — и я на мгновение зависла в пространстве, полностью отделенная от всего, что меня окружало. Вырезанная из мира, точно вырезанный из теста пряничный человечек. Вырезанная и помещенная неизвестно куда.

Как называется временной промежуток, на протяжении которого мы отсутствуем? Вот, например, мы выпили столько, что минуты разделены пробелами, целые часы теряются для нас — и все же мы где-то находимся, что-то говорим, совершаем какие-то поступки и несем ответственность за то, что произошло. Другой пример: очнувшись, мы вдруг обнаруживаем, что говорим по телефону, и нам приходится притворяться до конца. Как называется этот промежуток? Какая часть человека не отключается в такие мгновения? Виноваты ли мы в том, что совершаем тогда? И наконец, кем мы становимся, будучи не в себе?

— Ну вот.

Я открыла глаза. Доктор улыбался мне, и я заметила каплю пота между его бровями.

— В течение всего дня вы можете чувствовать что-то вроде легкого похмелья.

Я оглядела комнату: ничего не изменилось, только выглядела она так, словно я смотрела из-под тонкого слоя воды. А потом я сказала нечто очень странное. Доктор улыбнулся и переспросил:

— Где что, мисс Уэллс?

— Извините, я, должно быть, еще не пришла в себя.

— Вы сможете сами добраться домой?

Я заверила его, что смогу.

Он кивнул и сказал:

— Думаю, вы заметите сдвиг. Мы стараемся проводить второй сеанс на следующий день после первого. Итак, увидимся завтра, а затем на следующей неделе. Запишитесь у Марсии, когда будете уходить.

Он улыбнулся медсестре и легонько потрепал ее по заду, когда та направилась к выходу. Марсия, блондинка с химической завивкой, голубыми тенями на веках и носом набок, достала мою одежду и с легкой усмешкой стала ждать, пока я не переоденусь. Возможно, она улыбалась из-за того шлепка. А может, ее рассмешил вопрос, который я задала, еще не отойдя от анестезии: «Доктор, где все эти дети?»


— Я кое-что видела, — сказала я в тот же день тетушке Рут. — То есть, когда я закрыла глаза, когда они… Я подумала, что нахожусь где-то в другом месте.

Мы сидели в моей квартире и пили чай, вернее, она сидела, а я лежала в постели, положив руку на лоб и борясь с «похмельем», о котором предупреждал доктор. Простая комнатка с большим окном на север и кроватью под ним, моя бывшая детская спальня, теперь — по контрасту — была оформлена ультрасовременно: белые стены, громадные распечатки моих собственных фотографий, вставленные в рамы, красные шторы, плоская низкая кровать, заваленная белыми подушками. Ни мебели, ни девчачьих безделушек: только деревянный стул и на нем — черные брюки, которые я надевала сегодня. Кровать, вид из окна. Не комната, а заявление о намерениях.

— Голова еще кружится? — спросила тетя Рут. Она носила стальные ожерелья и черные хлопковые платья и, хотя ей было только пятьдесят, красила волосы в белый цвет: согласно ее теории это скрывало возраст. — Пей больше чая. Знаешь, мне не нравится, что они с тобой делают.

— Тетя Рут, не надо. Мне сейчас нужно, чтобы голова прояснилась. Через час я встречаюсь с Аланом.

— Ладно, не слушай меня. Ты уверена, что сможешь увидеться с Аланом?

— Рут, ты в этом году устраиваешь хеллоуинскую вечеринку?

— Не сворачивай с темы. Конечно нет. Как же делать это без него?

— Он бы хотел, чтобы вечеринка состоялась.

— Тогда ему не надо было умирать, — поспешно ответила она. — Только не говори, что в электрошоке нет ничего страшного.

— Электросудорожная терапия. Это последнее средство. Мне говорят, что судороги разорвут патологические связи в моем мозгу, но я-то знаю, как все обстоит на самом деле. Они думают, что я должна стать кем-то еще. Очевидно, эта Грета уже никуда не годится. Она проработала тридцать с лишним лет, но пришло время ее обновить, заменить все части.

— Только одну часть.

— Только одну часть. Меня. Мне тоже это не нравится, но не знаю, что еще можно сделать. Я не могу… Я с трудом заставляю себя вставать по утрам. И все же…

— А что именно ты видела?

Это произошло сразу после появления запаха гниющего лука, сказала я, после того, как я ощутила себя вырезанной из мира, — причем воздействия электричества как такового я не почувствовала. Я открыла глаза и подумала, что процедура закончена. Но оказалось, что я лежу в другой комнате. Вернее, не так — в той же комнате, которая изменилась: стены из белых стали мятно-зелеными, на месте прибора ЭСТ стояли громоздкая эмалированная машина и поднос с белыми ватными тампонами, на стене висел плакат с изображением устройства мозга. Но самым странным был вид из окна. Там, где раньше находился покрытый гравием двор с курящими медсестрами, возникла мощеная площадь, расчерченная линиями и цифрами, полная бегающих, задыхающихся, смеющихся и кричащих детей.

— А потом я опять открыла глаза.

— Ты хочешь сказать, что закрыла их и снова открыла?

— Я хочу сказать, что у меня словно было две пары век. Я открыла вторую пару и снова увидела детей, на этот раз в панталонах и… старомодных платьях: они были выстроены в ряд. А потом все закончилось — надо мной склонился доктор, и я… — Я засмеялась и поставила чашку. — Я спросила у него: «Где все эти дети?» Наверное, он счел меня сумасшедшей. Я не могу этого объяснить. Это было так же реально, как кабинет врача. Я слышала шум уличного движения через открытое окно, чувствовала запах свежей краски.

— Ты уверена? Я слышала, что во сне запахи могут чувствовать только собаки.

— Это был не сон. Доктор сказал, что может возникнуть… дезориентация, так он выразился.

Тетка сидела очень тихо и пристально смотрела на меня, как будто решала, отнестись ли к моему рассказу со всей серьезностью или не придавать ему никакого значения; третьего дано не было. Из ее квартиры доносились трели старого попугая Феликса, который, как всегда, заливался изо всех сил. Мой брат утверждал, что он поет для птиц за оконным стеклом, не понимая, что те его не слышат. Он пел и пел, пока тетка смотрела на меня; ее вечно гремящие украшения приутихли, а черные, блестящие, вытаращенные глаза горели азартом и интересом, которых не замечалось уже несколько месяцев.

— Как же это может не быть сном?

— Ну, — сказала я, откидываясь на подушки, — вдруг у меня в мозгу проскочила искра и как-то соединила разные воспоминания, мою старую классную комнату и старые фильмы. Искра, которая на мгновение сделала их реальными.

— Ты уверена, что этого не было на самом деле?

— Как это могло быть на самом деле?

Ее глаза блуждали по моему лицу, словно она читала книгу; в первые несколько часов после процедуры я, должно быть, и была такой открытой, понятной книгой. Тетка взяла чашку с блюдцем.

— По-моему, есть два вида людей, — сказала она и сделала паузу; стало слышно, как поет попугай. Морщинка между теткиными глазами, похожая на апостроф, стала глубже, затем расправилась. — Одни, проснувшись посреди ночи и увидев, что у окна сидит женщина в свадебном платье, думают: «Боже мой, это призрак!» Такие люди чувствуют, что это реально, и верят в реальность этого. А другие видят призрака и думают: «Не знаю, что именно я видел, но это не призрак, потому что призраков не бывает». Жизнь научила меня различать эти два вида.

Она отпила из чашки, поставила ее на блюдце и добавила с улыбкой:

— Людей второго вида на свете нет.


— Чудесно выглядишь, Алан, — сказала я и обняла его.

Алан оставался любовником моего брата до самого конца: ему было за сорок, когда они познакомились, и под пятьдесят теперь. Мы давно договорились о том, чтобы встретиться и слегка выпить; я чуть было не отменила встречу, но позже в голове у меня прояснилось. Мы не виделись уже несколько месяцев и вообще мало встречались после смерти Феликса. Это было еще одной печалью в моей жизни. Думаю, мы избегали друг друга, как преступники избегают возвращаться на место преступления.

Алан — в ковбойке на кнопках, джинсах с плетеным ремнем и кожаном пальто — возвышался над толпой на целый фут. Я смотрела, как от улыбки оживают морщинки на его лице: морщинки от солнечных летних дней в Айове, где он вырос, от выходных, проведенных с Феликсом и мной в каком-нибудь из Хэмптонов, Ист— или Вест-. Коротко стриженные седые волосы, седая щетина на большом подбородке с бледным шрамом — несчастный случай в саду, хотя он всем рассказывал о «нападении горного льва». И все же мне пришлось сделать поправку на его нездоровье. Передо мной стояла уменьшенная копия того Алана, которого я знала. Он сильно похудел. У здоровяка, которого любил Феликс, теперь была фигура мальчишки. Даже через пальто я ощущала ребра. Я сказала, что он чудесно выглядит, и больше ничего.

— Спасибо, Грета. — Он улыбнулся и погладил меня по щеке. — Ты совсем пропала.

— У меня трудные времена, — сказала я.

Встретиться было решено в одном из старых кафе для туристов на Бликер-стрит: эти заведения никогда не теряли для меня своего очарования. Мы заняли неудобную, деревянную кабинку в углу, рядом со ржавым русским самоваром. Алан снял пальто. Ковбойка больше не обтягивала его мышц; уменьшившись в толщину, он казался моложе. Рядом с нами молодой человек с широким умным лицом строил карточный домик. На столе перед ним лежала туристическая карта. Он поднял глаза, поймал мой любопытный взгляд и поднял бровь. Я отвернулась.

— Как Натан? — спросил Алан, поглаживая подбородок, будто ощупывал старый шрам.

Я вздохнула со смешком и подала знак официанту, чтобы принес кофе.

— Он ушел от меня, Алан. Нет, все в порядке. Ну, не совсем в порядке, но это было давно и… Я по-своему справляюсь. Долго рассказывать. А ты никого не встретил?

Он застенчиво улыбнулся, этот взрослый человек. Квадратная челюсть, сурово-озабоченное лицо, как и положено ковбою, — и вдруг эта улыбка! Я погладила его шершавую руку:

— Не волнуйся, Алан. Феликс никогда не был ревнив, и я бы огорчилась, останься ты один. Но конечно, поняла бы тебя.

— Никого, в общем-то, — сообщил он, вертя в руках солонку. — Есть один парень, который хочет обо мне заботиться. Но мне не нужно ничьей заботы.

— И никогда не было нужно.

— Я скучаю по нему, — сказал он серьезным тоном, продолжая теребить солонку.

Думаю, истина заключалась в том, что Алан всегда был гораздо мягче Феликса и гораздо более ранимым; его спокойствие объяснялось отчасти удовлетворенностью, а отчасти — невысказанным страданием. До Феликса у него имелись жена и дети. Целых сорок лет он был другим Аланом. Возможно, именно поэтому он любил моего брата: жадность к жизни, свойственная Феликсу, помогала ему наверстывать упущенное время. Алан никогда не любил наряжаться или танцевать, но ему нравилось вращаться среди людей, делавших то и другое: он всегда приходил в своих потертых джинсах, с легкой улыбкой на лице.

— Я тоже по нему скучаю, — сказала я. Алан крутанул солонку на столе, и мы стали наблюдать, как по стенам бегают солнечные зайчики. Наконец он остановил солонку кулаком. — Знаешь, чего я хочу? Я не хочу от этого избавляться. Я хочу чего-то невозможного: хочу, чтобы этого вообще не произошло.

— Да, — согласился он.

— Хочу, чтобы этого никогда не было. Я сошла с ума, Алан. Мне назначили ЭСТ.

Он взял мою руку и сжал ее.

— Сегодня была первая процедура. У меня случилась галлюцинация.

Он поморщился:

— От моих лекарств то же самое. Становится легче. А потом все возвращается. Сочувствую.

— Пусть тот парень позаботится о тебе, Алан.

Он на мгновение посмотрел на меня в упор — очень серьезно, с прищуром, отчего морщинки вокруг глаз сделались глубже, — потом покачал головой и отпустил мою руку:

— Я слишком стар и болен для всего этого. — Он отхлебнул кофе и пожал плечами; волосы его были в серебряном ореоле. — Тот юноша думает, что это очень романтично — быть вместе до конца. Быть вдовцом на похоронах. Я сказал ему, что мне довелось побывать таким вдовцом. Это вообще ни на что не похоже.

— Но ты же не умрешь, Алан.

Фраза сама по себе была глупой, но в тот миг прозвучала особенно глупо. Он оторвал взгляд от кофейной чашки. Глаза у него по-прежнему напоминали потрескавшуюся зеленую глазурь и сияли болью и изумлением; вот так странно смотрят на остальных умирающие — как будто мы всего лишь смертные. Где-то далеко выла и выла сирена. Рядом с нами раздался вздох: карточный домик рассыпался и карты разлетелись повсюду.

— Конечно нет, — сказал он с усмешкой. — Никто из нас не умрет.


Той ночью я засиделась допоздна, просматривая обзорные листы из фотографий, стараясь не думать об Алане и особенно о Феликсе. Может быть, я боялась своих сновидений, боялась, что брат снова в них появится. Около четырех утра я наконец оказалась в постели — глядела на мягкие белые стены, на оттиски фотографий, на красные шторы, раздвинутые, чтобы любоваться ночным Гринвич-Виллиджем и неизменным видом: домами на Патчин-плейс, башней библиотеки Джефферсон-Маркет и близлежащим садом. Желтые кроны деревьев гинкго заполняли промежутки между зданиями. Я хочу, чтобы этого не произошло. Помню, что я закрыла глаза и увидела, как во мраке пульсирует одинокая ярко-синяя звезда. В какое угодно время, только не в это. Звезда разделилась на две части, каждая из них тоже раскололась пополам, и так далее, и так далее. Пульсирующие голубые звезды делились, пока не образовали круглое скопление света, и, когда я упала в него, раздался гром: это последнее, что я помню.