Если вам понравилась книга, вы можете купить ее электронную версию на litres.ru

31 октября 1918 г.

Был почти вечер, — должно быть, я проспала весь день. Медленное, мягкое пробуждение; далекий колокольный звон, казалось, вынимает меня из паутины. Я чувствовала, как солнечный свет и тени от уличных деревьев попеременно касаются век, и на мгновение ощутила себя девчонкой в загородном доме родительских друзей, где мы с Феликсом когда-то купались в реке, а потом притворялись, что спим на берегу. Отец относил нас — одного, потом другого — в машину, шепча матери: «Разве это не прекрасно — быть ребенком?» Я сделала несколько глубоких вздохов, вспоминая лето и Феликса, прежде чем набралась сил и открыла глаза.

Я долго лежала, пытаясь понять, что я вижу. Солнечный свет и тень. Полосатый атла́с и кружева. Кусок ткани, пятнистый от солнца и листьев, висит надо мной и слегка колышется на ветерке из открытого окна. Звук парового свистка, топот копыт. Полосатый атлас и кружева — все это было очень красиво, все это медленно, волнами, двигалось надо мной, и так же, волнами, двигался мой разум, пока я просыпалась на кровати с балдахином. Я опустила взгляд и посмотрела на остальную часть комнаты, которую освещал тот же свет, преломленный в воде. Дыхание мое участилось: вокруг кровати, на которой я лежала, не было ни фотографий, ни штор. А комната, которую я видела, не была моей комнатой.

Это было то, о чем предупреждал доктор Черлетти: дезориентация.

Я ведь знала, что это моя комната: форма и размеры — те же, окно и дверь — на своих местах. Но вместо белых стен передо мной были бледно-лиловые узорные обои с шариками и цветами чертополоха. На стенах — картины в позолоченных рамах и закопченные пластины газовых рожков. Столик с японским натюрмортом: фарфоровые палочки для еды и расписной веер. По сторонам от окна висели длинные, тяжелые зеленые шторы, плиссированные и с кисточками, а прямо передо мной в большом овальном зеркале, установленном наклонно, отражался полосатый балдахин над кроватью. Очарованная и заинтригованная последствиями сеанса, почти зная, что именно сейчас обнаружится, я стала подниматься, наблюдая за тем, как вырисовываются мои собственные очертания…

Вот это да! Что еще можно сказать, если видишь себя обновленным? Я была поражена: длинные рыжие волосы волнами ниспадали на тонкую желтую ночную рубашку, отделанную бесполезными ленточками, — такой рубашки у меня никогда не было. Я трогала свое лицо, думая: что это за трюк? Как эта женщина может быть мною?

Рассмеявшись, я запустила пальцы в свои длинные волосы. Доктор Черлетти сказал, что это быстро пройдет: надо наслаждаться своим новым обликом, пока он не исчез. Скоро я опять сделаюсь маленькой, короткостриженой Гретой Уэллс, в брюках и пиджаке, опять стану бродить из комнаты в комнату. А пока побуду этим прекрасным созданием — творением моего врача.

В дверь постучали.

— Грета?

Я испытала облегчение: хоть что-то знакомое. Это был голос Рут. Я еще раз посмотрела на женщину в зеркале, потом поднялась с кровати и увидела, что желтая рубашка спустилась до самых ступней. До чего сложная галлюцинация!

— Ты проспала весь день, — сказала Рут, открывая дверь и входя. — Глупая девчонка.

Я снова рассмеялась. Моя «дезориентация», оказывается, касалась и Рут: на ней была невозможная черная накидка с бусинами на груди и тугой тюрбан с большим дрожащим пером, тоже черным. Я вздохнула, вспомнив, что сегодня Хеллоуин. Конечно, Рут надела маскарадный костюм. И я тоже: просто после процедуры из моей памяти выпала бо`льшая часть дня. Что до комнаты, парового свистка и лошадей — все это скоро встанет на место.

— Нужно купить еще выпивки до начала вечеринки, а времени осталось мало, — сказала она. — Собирайся, пойдем.

Я ничего не ответила. Тихий голос в голове предупреждал: Осторожно, это не ты, но я отмахнулась от него. Я улыбнулась, глядя на мелкие белые кудряшки, торчавшие из-под эксцентричного тюрбана Рут.

— Нам нужно вернуться до его прихода, он потерял свой ключ, — сообщила она и осмотрела меня с головы до ног. — Ты еще не одета. Давай-ка напялим на тебя твой костюм. — Рут побрела по спальне, непрерывно болтая и спотыкаясь о мои вещи, разбросанные по полу. Наконец она добралась до позолоченного зеркального шкафа таких размеров, что в нем можно было прятать тайных любовников, и распахнула его с криком восторга: — Ага!

Она вручила мне белую блузку и широкую юбку в сборку. Я медленно надела их на себя и уселась не шевелясь, пока Рут быстро причесывала меня. На комоде лежало нераспечатанное письмо. Что-то заставило меня взять его и положить в карман. Осторожно.

— Ну вот и все. Моя маленькая Гретель!

Я стояла у зеркала, глядя на сказочную девушку: широкая юбка в сборку, две длинные косы, украшенные зелеными лентами. Это не ты.

— Взгляни на меня, дорогая, — сказала Рут, возясь с каким-то устройством у себя на поясе, благодаря которому ее костюм светился: юбка была усеяна леденцами-посохами, освещенными ярким электрическим светом. — Я твоя ведьма! Теперь давай откормим тебя! Готова?

Я знала, что шаг за пределы комнаты заведет меня еще дальше. Поэтому я, как Алиса перед зеркалом, еще раз взглянула на свое отражение и сказала:

— Готова.


Сколько я себя помню, между башней Джефферсон-Маркет и окончанием Патчин-плейс, где мы с Феликсом часто катались на железных воротах, был лишь пустой огороженный сад. Теперь на этом месте вдруг возникло огромное кирпичное здание, освещенное заходящим солнцем. В одном из зарешеченных окон я увидела что-то вроде скрученной простыни. Вскоре стало ясно, что это рука женщины, белая, как лебединое перо: пока я на нее смотрела, она ни разу не шевельнулась. Я стояла как завороженная, улыбаясь при мысли об удивительном сне, в который меня занесло.

— В чем дело, дорогая?

Я засмеялась и показала пальцем в ту сторону:

— Посмотри! Что это?

Рут сжала мою руку:

— Тюрьма. А теперь пошли.

— Тюрьма? Ты тоже ее видишь? — спросила я, но она меня не расслышала в шуме праздничной толпы на Десятой улице. Что-то начало складываться у меня в голове. Изменился мой город, изменилась моя комната. Эти длинные волосы, эта длинная ночная рубашка… — Рут, я думала, ты не будешь устраивать вечеринку.

— О чем ты говоришь? — удивилась она, таща меня по улице. — Я всегда ее устраиваю.

— Но ты сказала…

— Он прикончил бы меня, если бы я не стала этого делать! Осторожней, дорогая, ты плохо держишься на ногах.

— Это не я, — сказала я с улыбкой, и Рут, кажется, удовольствовалась таким ответом.

Мы вышли из ворот Патчин-плейс. Я очень осторожно вытащила из кармана конверт и увидела надпись: «Грета Михельсон. Патчин-плейс». Я никогда не носила фамилию Михельсон. А штемпель заставил меня застыть посреди движущейся толпы.

Я рассмеялась. Случившееся ошеломило меня. Ты этого пожелала. Штемпель объяснял все:


Говорят, существует множество миров и все они плотно, словно клетки сердца, упакованы вокруг нашего собственного мира. В каждом — своя логика, своя физика, свои луна и звезды. Мы не можем туда перенестись, и в большинстве из этих миров мы бы не выжили. Но некоторые из них, насколько я понимаю, почти совпадают с нашим — как те сказочные миры, рассказами о которых тетки распаляли наше воображение. Загадывая желание, вы создаете другой мир, где ваше желание сбывается, но можете никогда не увидеть этого мира. В этих мирах есть дорогие вам места и люди. Возможно, в одном из них все правильное неправильно и жизнь устроена так, как вам хочется. А если вы нашли дверь? Если у вас есть ключ? Ведь все знают, что с каждым из нас однажды случается невозможное.


Иной мир.

Зачарованная, я наблюдала за своей жизнью образца 1918 года. Улочка Патчин-плейс была такой же, как и в 1985 году, за исключением тюрьмы рядом с башней. Здание Северного диспансера в конце Уэйверли-плейс выглядело как обычно (кусочек кирпичного торта). Правда, на Седьмой авеню повсюду громоздились кучи щебня от какой-то лихорадочной стройки: женщины в высоких застегнутых ботинках, одетые как цыганские или пиратские королевы, деликатно обходили их. У многих нижнюю часть лица скрывала марлевая повязка. Под ногами валялись древние булыжники. В небе висел серебристый рыболовный крючок луны. В промежутке между ними клубилась шумная толпа незнакомцев, перекликавшихся друг с другом из окон, экипажей, дверных проемов и с балконов. Изменилась всего лишь одна мелочь — действительно, мелочь.

Много ли значит эпоха, в которую мы родились?

— Это прекрасно, — вот и все, что я прошептала.

Раздались звуки фонографа, под них запели двое — мужчина и женщина.

— Надо поторапливаться, — сказала Рут. — Он ненавидит, когда приходится ждать. И сними это кольцо, не будь такой смешной.

Я сняла с пальца кольцо и посмотрела на гравировку с внутренней стороны: Натан и Грета, 1909. В этом мире мы поженились.

Руки Рут чудодейственным образом вытянулись из длинных рукавов и недовольно запорхали в воздухе. Одна из них выхватила у меня кольцо.

— Сегодня Хеллоуин. Ты молода, а он далеко, на войне, и тоже не упускает случая поразвлечься. Молодчина! На вечеринке тебя будет разыскивать Лео. — Рут наклонилась ближе; я ощутила запах фиалок, сигар и сладкого коричного масла, которым она, должно быть, смазывала волосы. — Свободная любовь, дорогая, — сказала она, похлопывая меня по щеке.

Итак, в этом мире Натан был на войне.

— Осторожно, мэм!

Забыв об окружающем мире, я на кого-то наткнулась:

— Простите, я…

Это был молодой человек, наряженный джинном. Прежде чем двинуться дальше, он улыбнулся и тронул меня за плечо. От его прикосновения у меня перехватило дух. Я попыталась отдышаться, пока он продолжал свой путь среди толпы.

Рут потянула меня за руку:

— Ну же, дорогая!

Но я не могла двинуться с места, глядя, как он уходит от меня, смеясь и болтая со своим спутником, как он исчезает в толпе. Рут крепко схватила меня за руку и встревоженно шепнула:

— Грета, ты в порядке?

— Я знаю этого человека, — сказала я, указывая в ту сторону, где в лунном свете мерцал его костюм. На мои глаза навернулись слезы радости. — Они живы, — вот все, что я смогла произнести. — Они не умерли.

— Дорогая…

— Тот парень… — Я протянула руку к джинну, исчезавшему в толпе. — Его звали Говард.

Как я могла объяснить? Год назад я видела его каждый день: он продавал мне багеты в пекарне за полцены. Те же короткие светлые волосы, та же светлая бородка, та же белозубая улыбка. Точно так же он выглядел, когда стоял за прилавком — несколькими месяцами раньше. И когда махал мне рукой поздно вечером, стоя в узких джинсах рядом со своими приятелями. И на фотографии, прикрепленной к его гробу, он был таким же.

Они снова смеялись, оборачивались, озирались вокруг: знакомые молодые люди, появившиеся в этом незнакомом мире. Мужчины, скончавшиеся несколько месяцев или лет тому назад от чумы XX века, воскресли чудесным образом! Вон тот, в военной форме, — это же парень, делавший украшения из папье-маше и бисера: умер этой весной. Еще один солдат, суровый белокурый швед, спрыгнувший с трамвая, когда-то продавал журналы, а умер два года назад, одним из первых, как канарейка в шахте. Кто знает, сколько еще их отправилось на войну? Все до одного были живы, и не просто живы — они кричали, смеялись, бежали по улице!

Разумеется, 1918 год, мир задолго до чумы. Мир, в котором они не умерли.


Уже опустились сумерки, когда мы с кувшинами пива в руках вернулись к Рут, — ее квартира в этом мире походила на сказочную страну. Потолок был оклеен серебряными звездами, у входа в столовую стоял картонный пряничный домик, усыпанный мятными конфетами: некоторые уже упали на пол. На стене висел бумажный за`мок с водопадом из волос Рапунцель.

Среди толпы гуляк я не могла собраться с мыслями и поэтому проговорила только теперь:

— Рут, мне надо рассказать тебе кое-что невероятное.

— Не сейчас, дорогая, — сказала она, выпроваживая меня обратно на улицу. За ее спиной желтые листья закрутились в спираль. — Позже, когда выпьем.

— Я не та, за кого ты меня принимаешь. Однажды ты мне сказала…

— Тогда кто? Я собираюсь варить пунш. — Она сжала мне руку. — Надо сделать покрепче, чтобы помогал против гриппа. И чтобы помог нам пережить это безумное время. Постой здесь: я уверена, что мы заставили его ждать. — И она исчезла в доме, ослепив меня ярким электрическим светом своего костюма.

Другой мир. Такой стала бы моя жизнь, родись я в другое время. Рут была такой же, но что еще изменилось? Я посмотрела на свой палец, где на месте обручального кольца осталась розовая полоска. Я замужем. Я должна была догадаться, что Натан мог отправиться на войну. Конечно, я не найду его: он не ждет меня в этом мире.

Оглянувшись, я увидела кое-что необычное: через весь Патчин-плейс протянулась цепочка разбросанных на камнях хлебных крошек — прямо к теткиной двери. Я чувствовала странное магическое сопряжение миров. Я долго смотрела на эти крошки, потом очнулась и пошла туда, куда они вели, — в сторону ворот. Кучки крошек встречались через каждые несколько футов. Мне ни разу не пришло в голову поднять взгляд и посмотреть, кто мог их оставить, — пока я не протянула руку, чтобы коснуться одной из них и удостовериться в их реальности. В этот миг прозвучал голос, заставивший меня выпрямиться: «Гретель!» Я подняла взгляд. В голову мне ударила черная молния.

У ворот стоял мужчина, одетый сказочным персонажем. Он снял шляпу с перьями.

— Я бродил по кварталу. Как долго тебя не было! — крикнул он.

Ты надеешься на что-то, а затем за пределами надежды…

Та же лисья мордочка, что и всегда, и улыбка на ней: вот он, с кожей, мышцами и кровью, бурлящей в полном жизни теле.

— Почему ты так долго?

Я еле-еле вывожу эти слова. Передо мной был мой брат Феликс.


— Нет, ты не можешь быть здесь, — сказала я. — Не можешь.

Он со смехом поинтересовался почему.

Я долго смотрела на него, прежде чем ответить:

— Ты умер.


— Не хочу разочаровывать тебя, пышка, но я все еще трепыхаюсь.

Последовал смех, который я так хорошо помню. Рыжие волосы, коротко подстриженные на висках, всегдашние редкие веснушки, мерцающие светлые глаза.

— Нет, — сказала я, крепко прижавшись к стене, чтобы не упасть. — Я была там, я тебя видела, я держала тебя за руку.

Опять эта улыбка.

— Сегодня же Хеллоуин! Мертвецы ходят по земле! Пойдем наконец домой и добудем выпивки у Рут.

Из одного дома донесся крик, затем звук разбитого стекла и смех.

Когда он повернулся, я крепко схватила его за руку. Рука оказалась твердой, сильной и живой. Она больше не была тощей и слабой. Сейчас он смотрел на меня серьезно. Я вспомнила нашу последнюю встречу, когда он пытался проглотить ложку яда: на руке двигались проводки сухожилий. И вот он здесь. Живой. Как может его сердце биться по-прежнему?

— Грета? — спросил он, внимательно глядя на меня.

Мы стояли, почти касаясь друг друга. Я уверена, что только так — когда мы стояли лицом к лицу — можно было обнаружить сходство между нами. Глаза без ресниц, так много скрывающие, полные красные губы, все выдающие, почти одинаковый цвет кожи и волос — просто на меня как будто упала мимолетная тень.

— Феликс, кое-что произошло, — твердо сказала я. — Я — это не я.

Мгновение он стоял неподвижно, и я наблюдала в свете фонаря за его напряженной улыбкой. Я крепко держала его за руку и не отводила от него глаз. Он стоял на ночном ветру — долговязый, в кожаных бриджах, с голой шеей. Это был мой старый кошмар, прибывший по графику, как делал это каждую ночь. Однако на этот раз его вызвал не мой спящий разум, а взмах волшебной палочки доктора Черлетти.

Появились несколько человек, приглашенных на вечеринку, они смотрели на нас и улыбались. Я разглаживала передник, надетый поверх моей широкой юбки в сборку, понимая, что мы с братом — персонажи не их сказки.

— Я знаю, что ты тоскуешь, — сказал Феликс, когда они скрылись в доме. — Знаю, тебе было тяжело, когда ушел Натан. Я понимаю, зачем ты пошла к врачу, но он, конечно, не ожидал таких побочных эффектов.

Я подняла взгляд и увидела луну, которая взошла между зданиями; вскоре стало ясно, что луна свисает из окна на леске, а свет идет от спрятанной внутри свечи. У окна стояла хорошенькая женщина в костюме Арлекина и раскачивала луну над толпой. За спиной у женщины возник человек, одетый черным котом, и поцеловал ее в затылок.

Феликс сжал мою руку и убрал волосы, упавшие мне на лицо.

— Я знаю, что тебе одиноко.

— Да, — проговорила я наконец. — Мне одиноко.

— Извини, что я уехал так надолго. Отец Ингрид хотел, чтобы я познакомился со своей будущей семьей. Но теперь я снова здесь. — Огни проезжавшего мимо кеба осветили его лицо. — На какое-то время.

Самодовольная полуулыбка под надменными усиками…

И я поняла: теперь можно сказать то, что я шептала про себя все эти месяцы, лежа в постели, с устремленным в окно взглядом, с ресницами, слипшимися от слез. Наконец-то можно сказать это человеку, к которому я всегда обращалась, думая, что он никогда уже меня не услышит. Вот он стоит передо мной, в своем хеллоуинском костюме. Я снова прижалась к нему и сказала:

— Я скучала по тебе.

Он слегка усмехнулся, позволяя себя обнять.

— Я скучала по тебе. Боже, как я скучала по тебе, — повторяла я.

— Я тоже скучал по тебе, Гретель.

Я отстранилась, не отпуская его рук. Он улыбался. Над нами качалась луна, а Коломбина начала петь собравшейся внизу толпе. Я спросила у него, кто такая Ингрид, и он снова сжал мою руку.

— Ингрид, — произнес он отчетливо. — Ты видела ее. Ты вспомнишь. Очень милая, живет в Вашингтоне, дочь сенатора. Ты вспомнишь. — Он рассмеялся, но я видела: что-то его беспокоит. — Я женюсь на ней в январе.

— Женишься на ней?

Он осторожно улыбнулся и кивнул:

— Трудно поверить, что кто-то может выйти за меня, верно? Так вот, я один из немногих подходящих мужчин в городе. Мне повезло, что я немец.

С облегчением я обнаружила, что смеюсь. Мой брат? Тот, что повис на фонарном столбе в своем мальчишеском костюме, закатывая глаза, заламывая руки, подмигивая мне, — все ли видят это? Не похожий на девчонку, конечно, уже не такой, как в подростковые годы, когда он пытался ходить в моих туфлях и ожерельях. Да, в каком-то смысле он вымуштровал себя и убедил окружающих, что он все-таки мужчина. Но любой человек мог сказать, как все обстоит на самом деле, — любой, кто дает себе труд присмотреться и немного разбирается в жизни.

— Феликс! — воскликнула я. — Феликс, ты шутишь! Я, наверное, сплю. Ты не можешь на ней жениться.

Он напрягся, нахмурился и оставил в покое фонарный столб:

— А вот и женюсь. Ты всегда говорила, что она тебе нравится, так что не отпирайся.

— Да я и не отпираюсь, но как же Алан?

— Ты о чем?

— Я точно сплю. Если ты и женишься на ком-нибудь, это должен быть Алан.

Быстро, не раздумывая, он спросил:

— Женить его на ком?

Это была быстрая реакция человека, который не лжет, а, скорее, живет в своем тщательно сконструированном мире — наподобие акустической камеры, — который поглощает ложь, прежде чем изрекший ее сам поймет, что солгал. Нашему разуму ведомо все, в том числе и то, что человек не осознает.