Если вам понравилась книга, вы можете купить ее электронную версию на litres.ru

— Понятно, — сказала я.

Секунду мы смотрели друг на друга. Узкая полоска лунного света переползала с крыш на улицу, словно бродячая кошка, и освещала мою прежнюю жизнь старого образца. Эффект обезьяньей лапки [«Обезьянья лапка» — рассказ английского писателя Уильяма У. Джейкобса. «Эффект обезьяньей лапки» состоит в том, что отрицательные последствия волшебного исполнения желаний намного превосходят положительные.]. Я попала в мир, в котором брат был жив и даже не попал на войну, но моя мечта была плохо продумана, и этот мир оказался ловушкой.

— Грета… — начал было он, но остановился.

Есть истины, известные всем, кроме нас. Каждый сталкивался с чем-то подобным: от этого не застрахован никто. Не секрет, не скандальные факты — нечто простое и очевидное для всех остальных. Нечто простое, например потеря веса, или сложное, например расставание с мужем. Как это ужасно — понимать, что всем известно средство, способное изменить твою жизнь, и что никто тебе о нем не расскажет! Остается лишь гадать на свой страх и риск, пока тайное не станет явным, но это всегда происходит слишком поздно.

— Предъявите увольнительную, — раздался грубый голос у нас за спиной. Крупный курносый полицейский в синей форме. Я не сразу сообразила, что на нем отнюдь не маскарадный костюм.

— Я освобожден от службы, — ответил брат. — Я немец.

— Предъявите документы.

— Да, — сказал Феликс, подавляя ярость. — Да, сейчас.

Кажется, у меня с собой не было ничего похожего на бумажник. Я задумалась над тем, есть ли вообще у меня документы и какие документы должны у меня быть.

Феликс достал маленькую карточку, которая сразу оказалась в руках розоволицего; нахмурившись, тот стал изучать ее. В верхней части карточки жирными каллиграфическими буквами было оттиснуто: Удостоверение подданного неприятельского государства.

— На кого вы работаете? — спросил полицейский.

— Я свободный журналист.

— Кто ваш работодатель?

Повернувшись ко мне, Феликс сказал очень спокойно и тихо:

— Иди на вечеринку. Я тебя найду.

— Нет! — крикнула я.

Полицейский потянул его обратно:

— Со мной разговаривай, фриц, а не со своей девицей.

Он поинтересовался, кто знает Феликса в этом районе и не состоит ли он в какой-нибудь немецкой организации.

— Нет! — вцепилась я в Феликса. — Я не могу потерять тебя снова!

— Ступай, Грета! — зашипел Феликс.

Полицейский снова рявкнул, требуя к себе внимания: теперь его интересовало, не состоит ли мой брат в коммунистической партии. Я смотрела, как он уводит Феликса, как тот исчезает из моего поля зрения. Рыжие волосы, длинные ноги, кожаные бриджи — все пропало. Стоя на Патчин-плейс, я завопила, призывая своего Гензеля [«Гензель и Гретель» — сказка братьев Гримм о юных брате и сестре, которым угрожает ведьма-людоедка.], — так отчаянно, словно переломала себе сразу все кости.


В первый раз я ненадолго задержалась в том мире. Рут обнаружила, что я лежу съежившись на ее пороге, и повела меня наверх — в мою квартиру. Я беспрестанно повторяла: «Он пропал! Я опять его потеряла!» Проходя мимо квартиры Рут, я видела одни только сказочные костюмы, слышала только смех и шум вечеринки. Рут шепнула:

— С ним все будет хорошо, все будет хорошо. Но, дорогая, ты должна была предупредить о приходе твоего врача.

Она провела меня в спальню, где стоял доктор Черлетти.

В этом мире он носил маленькие очки в тонкой металлической оправе, но оставался все таким же лысым и был в аккуратном коричневом костюме. В одной руке он держал за латунную ручку какой-то деревянный ящик.

— Я пытался дозвониться, миссис Михельсон. Прошу прощения: мне следовало догадаться, что вы можете все забыть после вчерашнего. Мы проведем нашу процедуру в домашних условиях. Это так же просто, как в больнице.

— Извините, — обратилась Рут к доктору, усаживая меня на кровать. — Она мне не сказала. Я не знала.

Тот ничего не ответил и поставил ящик на столик, открыв крышку до середины, как открывают коробку с инструментами. Внутри ящик был обит зеленым бархатом. В специальном углублении стояла наполовину обернутая фольгой стеклянная банка, из крышки которой высовывалась латунная кнопка. На бархате лежал серебряный обруч, опоясывая дно банки. От него к устройству шел провод. Доктор поднял банку и поставил ее передо мной, затем обеими руками осторожно вынул обруч.

— Мы делаем это дважды в неделю, Грета, — мягко сказал он, держа обруч перед собой. — Запомните. Мы увидимся снова в следующую среду. Может быть, вы научитесь делать это самостоятельно.

— Я не помню ни о чем таком… — пробормотала я.

Доктор объяснил, что это конденсатор. Лейденская банка. Нужно лишь дотронуться до кнопки. Я посмотрела на Рут, — казалось, она была готова расплакаться. Ее электрическое платье светилось в темной комнате, так что наши лица, склоненные над прибором, выглядели розовыми.

— Ну же! — подбодрил меня Черлетти. — Вчера вы это уже делали.

Не это ли чувствовала Алиса, когда бутылка предложила ей: «Выпей меня»? Она знала, что таким образом попадет в заветное место, в прекрасный сад за маленькой дверцей.

Доктор осторожно водрузил обруч мне на голову. Я посмотрела на странную банку, — кажется, внутри была вода. Светилась ли она на самом деле, или мне это привиделось? Через миг я вытянула указательный палец правой руки и поднесла его к блестящей латунной выпуклости…


Когда доктор ушел, Рут раздела меня и дала мне снотворное, которое он оставил, хотя мое тело и без того желало лишь сна. Я вспомнила о яркой искре, проскочившей между прибором и моим пальцем, о голубом пламени, которое горело в моем мозгу. Я все повторяла, что он умер, Феликс умер, а Рут пыталась утихомирить и успокоить меня, как вдруг с улицы донесся крик: «Грета!» Я в оцепенении подошла к окну, думая, что это Феликс сбежал из полиции. Но это был незнакомец. Интересно, прибор уже подействовал? Под моим окном, с цветами в руках, стоял молодой мужчина в форме времен Гражданской войны. Круглое умное лицо, маленькие глаза, поднятые брови. Широченная пьяная улыбка. Набриолиненные волосы блестели в лунном свете.

— Посмотри на парня под окном. Он только что послал мне воздушный поцелуй, — сказала я.

— Ой, дорогая, да это же Лео! А теперь спать, пожалуйста, ради меня, иди спать, Грета.

Я еще раз взглянула вниз. Он помахал мне рукой, этот Лео, а потом Рут оттащила меня обратно в постель.

Помню, что огни ее электрического платья сквозь закрытые веки напоминали неоновые вывески отелей, мигающие в темноте во время долгой ночной поездки. Я чувствовала, как под тяжестью моего сознания ветка, на которой оно висит, клонится все ниже и ниже, и, когда до меня дошло, что черенок оторвался, я уже падала, ослепнув, в пустоту.


Где-то — почти непременно — должен быть рай. Если нас окружают другие миры, отстоящие от нас всего на вспышку молнии, что мешает туда проскользнуть? Если мы потеряли любовь, есть мир, в котором этого не случилось. Если явилась смерть, есть мир, где ее удалось отогнать. Конечно же, есть место, где исправлены все огрехи, — так почему я его не нашла? Вместо него мне дали такую вот жизнь: родившись в другом веке, я выросла в корсетах и лентах вместе с братом-близнецом, вышла за своего Натана и проводила его на войну. В этой жизни мой брат был жив, но не был счастлив.

Так почему же именно этот мир? Почему не другой — идеальный, в котором ничто не проскользнет у меня между пальцами? Несомненно, рай должен существовать. Возможно, в этом и заключается моя задача — создать его.

1 ноября 1941 г.

Какой странный сон! Я проснулась. На потолке весело резвились солнечные зайчики, в воздухе замирал колокольный звон. Простыни были мягкими и теплыми, и я чувствовала себя освеженной, будто проспала сто лет. Слышались звуки тихого разговора, шаги, скрип половиц. Но еще до того, как я открыла глаза, меня встревожили запахи. Газовое освещение, сажа и навоз, корица и фиалки того, другого мира — все исчезло. Здесь пахло пылью и лосьоном после бритья. Почему лосьоном? Мои глаза открылись, чтобы увидеть совсем другую сцену. Я не удержалась от улыбки. «Я пока еще не вернулась, — подумала я. — Снова незнакомое место».

На окне моей спальни вместо зеленых штор висели золотистые, а на стенах — фотографии пейзажей, а не картины, но я по-прежнему была в своей комнате, в своем доме. Снаружи виднелись все те же низкие кирпичные здания Патчин-плейс. Судя по желтым листьям гинкго, в Гринвич-Виллидж пришла осень. Но куда же делась тюрьма? Я с интересом разглядывала разные женские штучки на туалетном столике: баночки с кремами и порошками, расческу с длинной ручкой, шпильки в аккуратной жестяной коробке. Все вещи были мне незнакомы, но между зубьями расчески запутались мои собственные рыжие волосы. На зеркальную корзину для бумаг падал утренний свет, лучи отражались и разлетались по всей комнате. Очень красиво. Пыль и лосьон после бритья. Казалось, нет ничего невероятного в том, что я снова очутилась где-то в другом месте, что каждое утро будет разворачиваться по-новому, словно книжка-раскладка, составленная из возможных жизней. Поэтому я не удивилась, услышав стук в дверь. Разговаривали двое. Знакомый голос произнес: «Миссис Грин!» — и, прежде чем обладатель голоса вошел в комнату, прозвучала не менее знакомая фраза: «Решайте сами!»


Натан улыбнулся мне с порога. Но он изменился, как и все остальное. Он стоял над моей постелью, чисто выбритый, в очках с проволочной оправой, в форме цвета хаки. Как странно было видеть его без бороды! Он выглядел очень молодо: то же длинное узкое лицо с беспокойными морщинками вокруг глаз, тот же высокий лоб с залысинами. Рука на моей щеке, непринужденная и добрая улыбка, задумчивый взгляд карих глаз, направленный на стакан воды рядом со мной: мгновение спустя он поднес стакан к моим губам. Я напилась, и он встал, чтобы уйти, но я схватила его за рукав правой рукой: в левой ощущалась какая-то тяжесть.

— Натан… — начала я.

— Тсс, — сказал он, снова укладывая мою руку вдоль туловища и поглаживая ее. — Молчи и отдыхай. Доктор Черлетти сказал, что первые несколько сеансов могут быть трудными.

— Все изменилось.

— Доктор говорил, что ты можешь забыть о чем-нибудь. Не беспокойся об этом.

— Хорошо, — сказала я.

Не люблю разрушать очарование. Посмотрев на свою левую руку, я увидела, что она в гипсе. Я коснулась его прохладной поверхности и застонала от боли: у меня явно был перелом.

— Что случилось?

Я посмотрела ему в лицо, которое сильно изменили чистый, гладкий подбородок, короткая стрижка и все остальное, чем он успел обзавестись в этом мире. Но с первого взгляда было ясно, что передо мной все тот же упрямый Натан.

— Я сломала руку, — сказала я, хотя это и так было понятно.

— Да, — подтвердил он. — Несчастный случай.

Я попыталась приподняться.

— Не вставай. — Натан взял меня за плечи, чтобы уложить обратно в постель, но я вздрогнула от его прикосновения: я поняла, что умру, если он прикоснется ко мне вот так после всего случившегося.

— Не надо, — попросила я. — Кое-что изменилось.

— Что ты имеешь в виду?

— Я не отсюда. Я не та, за кого ты меня принимаешь.

— Дорогая, я знаю, что ты сбита с толку, — сказал он, присаживаясь.

Но я уже не слушала. За окном кое-что изменилось. На одной из крыш появился рекламный щит, возвещавший о том, чего никогда не было в моем мире.

— Какой сейчас год?

Он попытался сохранить спокойное выражение лица и только сжал мою руку:

— В другой комнате есть снотворное. Врач сказал, что оно совершенно безвредно…

— Натан, какой сейчас год?

— Тысяча девятьсот сорок первый, дорогая. Первое ноября сорок первого года.

— Ну конечно, — сказала я. — Теперь я все припоминаю.

Пока он гладил меня по волосам, я старалась улыбаться. Я смотрела на рекламный щит. Мятно-зеленые буквы высотой в человеческий рост были вписаны в круг:


Сорок первый, мир других вариантов и других провиантов! Такси старых моделей, сигналящие на улицах; полицейские, одетые в мундиры с медными пуговицами и кричащие с Шестой авеню; гигантские женские шляпы, что проплывают мимо ворот Патчин-плейс, словно медузы; толпы мальчишек, задирающих девочек; запахи сигаретного дыма и жареных каштанов; сгущающие воздух выбросы из заводских труб — вот он, Манхэттен, того времени. В этом мире мой Натан ни разу меня не покидал. Более того, он на мне женился.

Итак, я могла бы прожить по меньшей мере три жизни. Жизнь в 1918 году, где муж был на войне. Жизнь в 1941 году, где он оставался вместе со мной. Не было сомнений в том, что именно процедура породила такие возможности, но как мне вернуться? Будет ли это продолжаться только до окончания сеансов? А может, я буду прыгать каждую ночь от звезды к звезде, пока не достигну начала — или конца?

— Теперь я все припоминаю, — повторила я.

Пока он гладил меня по волосам, я старалась улыбаться и изо всех сил напоминала себе: 1941 год. «Будь здесь, — сказала я себе. — Будь этой Гретой».

Натан объяснил: произошла автомобильная авария почти три недели назад. Насколько я поняла, у Греты, в которую я вселилась, не только сломалась рука, но и надломилась психика: она стала грустной, истеричной женой этого Натана, одетого в форму военного врача. Он вызвал своего друга-психиатра — доктора Черлетти, конечно, — и тот втайне, за плотно закрытыми шторами, проделал некую «процедуру», чтобы вызволить меня из мрака. Конечно, именно так все и было. Именно так наши сознания соединялись через мембрану между тремя мирами: посредством синей электрической вспышки безумия. Две другие Греты и я менялись местами, просыпаясь в разных жизнях.

— Доктор сказал, что воспоминания будут возвращаться к тебе, но медленно.

Он потянулся к столу рядом со мной, достал плоский серебряный портсигар с гравировкой и открыл его со щелчком, как пудреницу: обнаружился ряд белых сигарет, напоминающих зубы. Натан вытащил одну из них и закурил.

— Ты куришь, — заметила я.

Натан обескураженно покосился на меня и снова погладил по лбу:

— Просто отдыхай.

Он шевельнулся, тут же окруженный завитками лавандового дыма, наклонился ко мне всем телом, и я — боже мой! — уловила запахи некоего старинно-новомодного одеколона, и туго накрахмаленной рубашки, и того, чем были смазаны его волосы (слабый аромат, как будто исходящий от выделанной кожи), но под всем этим я распознала то, чем пах мой давний любовник. Это было ужасно, ужасно — окунуться с головой в свое прошлое. Почти так же ужасно, как слышать его слова, сказанные мне в ухо:

— И помни, что я тебя люблю.

Я никогда не думала, что снова расплачусь у него на глазах после того, как он бросил меня в моем мире. Допустим, ты на что-то надеешься, а там, за пределами надежды — словно приз, оставленный за прилавком, запертый в шкафчик, недоступный для тебя, — есть нечто такое, на что ты даже не смеешь надеяться. Если ты получаешь это неожиданно, без предупреждения и, что хуже всего, без всяких усилий, значит мир сделался волшебным. Значит, мир стал местом, где молитвы бессильны, грехи не караются, нет никакого равновесия, наказания и награды раздаются наугад, словно ими ведает пьяный или безумный король. Местом, вредным для жизни.

— Заходил твой брат, но миссис Грин была неумолима, и наш Феликс…

— Могу я увидеть Феликса? — перебила я его.

Натан рассмеялся:

— Он здесь, за дверью, ждет тебя. Постоянно о тебе спрашивает.

Значит, он жив. Каким окажется мой брат на этот раз? Всегдашним безрассудным упрямцем, готовым броситься в водоворот новой любви, как бы она ни выглядела в этом странном мире? С тех пор как я видела его в последний раз, все наверняка изменилось, и сильно изменилось. Здесь не должно быть дурацкой вашингтонской невесты, и зашифрованных посланий в его глазах тоже. Да, на этот раз мой Феликс может быть самим собой, а если это так, поклялась я себе, я никогда больше не закрою глаза, никогда не покину эту землю, до которой добралась.

— Позови его! Позови его сюда! — закричала я.

— По крайней мере, его ты помнишь. Знаешь, вчера, — с озорной улыбкой сказал Натан, — ты считала, что ты явилась из прошлого. Как-то так.

— Разве мы все не из прошлого? — улыбнулась я. — А я говорила, на что оно похоже?

— Нет. Но мне кажется, ты считала, что оно совсем не похоже на настоящее! — Он рассмеялся. — Теперь ты вернулась. Ты вправду считаешь, что готова к встрече с ним? Мы не хотели тебя будить.

— Да, конечно! Страшно хочу его видеть.

Казалось, Натан сильно взволновался. Его длинное лицо — для меня все еще разительно безбородое — скривилось в улыбке, очки сверкнули, и он исчез в коридоре, где заговорил с кем-то. Заблестела дверь — белый лакированный прямоугольник.

Оставшись одна, я оглядела комнату внимательно, как детектив, изучающий место убийства: надо было подыскать ключи к этому миру. Для больничной палаты она была довольно опрятна. Правда, на туалетном столике, рядом с лаком для ногтей, валялась пара чулок со спущенными петлями, скрученных наподобие клубка змей. Возле столика стоял секретер с поднимающейся крышкой: на нем лежали стопка конвертов, канцелярские принадлежности и мраморная авторучка. Всюду витала золотая пыль. Я старалась примечать все новое. В углу стояло странное металлическое устройство, вроде лампы солнечного света. Вот тогда я и увидела свое отражение в трехстворчатом зеркале туалетного столика.

Там была не я. Не та я, которая так часто отражалась в моем треснувшем зеркале, внутри другой-комнаты-похожей-на-эту: высокая, короткостриженая, со слишком широкими бедрами (если в джинсах), со слишком маленькой грудью (если в блузке), неправильно сложенная, со множеством изъянов, иногда получше из себя, иногда похуже. Нет, в зеркале, конечно, была я. Но эта женщина отличалась красотой. Высоко зачесанные рыжие волосы ниспадали широкими волнами по обеим сторонам лица: прическа столь тщательно и искусно сделанная, что я не представляла себе, как этого можно добиться. А ниже, подчеркнутое ночной рубашкой, виднелось тело с гладкой атласной кожей кремового цвета, с фигурой как у портновского манекена, несмотря на тяжелую гипсовую повязку. Никогда еще я не выглядела так. Не веря, я потрогала себя здоровой рукой. Я успела побывать другой Гретой, но пока что не воплощалась в другом теле.

Итак, надо было приспособиться еще и к этому: к странному ощущению, что ты не в своем теле. Поднять руку и обнаружить, что она намного глаже и бледнее той, которую я помнила. Почувствовать, что другая рука сломана. Мое и все же не мое. Коснуться своего лица, ощутить, как пальцы скользят по гладкой персиковой коже, натыкаются на нитку жемчуга, а потом погружаются в океан волос, которые были настолько длинными и пышными разве что в детстве. Резкие черты лица, отражавшиеся в каждом зеркале, слегка затуманились, смягчились, как и все остальное. Вот что может сделать другой с телом, данным тебе при рождении.

— Грета? — донесся от двери голос Натана, и перед моими глазами возникла новая, невероятная картина. «Конечно. И почему я этого не ожидала?» — подумала я.

В белом дверном проеме стоял Натан, держа на руках мальчика лет трех-четырех; тот прижимался к Натану, словно детеныш коалы к своей матери. У него были маленькие зеленые глаза и блестящие волнистые каштановые волосы.