— Йоханна! — крикнул он, отплевываясь — ворс противно прилип к языку. — Тьфу ты!.. Йоханна, тащи сюда свою задницу!

Тишина. А затем привычное шарканье старческих ног. Ну наконец-то! Еще каких-то пару веков, и старуха-обережница будет здесь!

— Вашмилость, — проворчала хожалка, не успевшая снять чепец для сна, — чего это вы в такую рань? Неужели обделались?

Йоханна вошла в комнату, и ее грузная фигура заполнила собой весь дверной проем. Повезло, что ей достался облик медведицы: весьма удобно, когда приходится ворочать туда-сюда его больное, неподатливое тело.

— Помоги мне!

Медведица раскутала его и принялась разминать конечности, сгибая и разгибая, выворачивая и оттягивая. Людвиг наизусть знал все упражнения. Затем она молча растерла его вонючей мазью, обмотала бинтами, вновь завернула в особую ткань, а затем — в одеяло. Несмотря на почтенный возраст, Йоханна оставалась ловкой, способной управляться с его немощным телом.

— Мне снились черви, — заявил Людвиг. — Быть беде.

— Вот еще! Напридумываете всякой ерунды, потом сами страдаете, — отмахнулась медведица.

Она никогда всерьез не воспринимала его сны.

Он не стал спорить. Скоро она сама все увидит.

Еда за завтраком казалась безвкусной, даже вид любимых пирожных не вызывал в нем аппетита. Людвиг не замечал, как ест: стоило ему сесть у окна — и он сразу растворился в осточертевшем за столько лет пейзаже.

Сосна, стена, близнецы-башни и зубчатая даль леса. Лорианна рассказывала, что у замка растут дикие розы — вдоль всех стен, а летом они сладко пахнут. Сколько Людвиг ни просил ее показать хотя бы один цветок, сестра так и не принесла ни одного лепестка. Ей давно было уже не до братца-калеки.

Тем временем в Аэнорском замке начинался новый день.

* * *

Глядя в окно, Вигги заметил, что королевской сосне, растущей во дворе вот уже добрую сотню лет, ветром пообломало ветки. Теперь они валялись на мостовой, раздавленные лошадиными копытами, смешанные с конским навозом. Какой-то слуга удрученно их собирал. Гранитные стены и донжоны поблескивали в скудном свете солнца. Внутри комнаты потрескивал камин, и отсветы пламени плясали на полу. Ничего не менялось.

— Что-то вы плохо выглядите, вашмилость, — заключила хожалка, снова заворачивая его в одеяло. — Совсем ничего не ели! Так вон и похудеете, будете тощий, как палка, и что я скажу вашей сестре? Она ведь решит, что я совсем дура старая, вас запустила!

— О, Йоханна, не стоит беспокоиться, я ни за что не похудею, чтобы облегчить тебе жизнь. Завтра съем двойную порцию пирожных, так и скажи повару.

Медведица лишь усмехнулась. Села в кресло и принялась раскладывать карты — был у нее такой грешок.

— Погадай на меня, — попросил Людвиг, хотя и не верил во всю эту чушь. Попросил скорее из вежливости, чтобы сделать Йоханне приятно. — Погадай на любовь.

— Тоже мне, придумаете! Любовь! — фыркнула хожалка, но все же принялась раскладывать карты. — Все, что вам светит, — это любовь клопов к вашей кровушке!

Людвиг усмехнулся и прикрыл глаза. Силы покидали его. Опять кружилась голова. Когда он закрывал глаза, казалось, что его качает невидимая карусель.

— Эко оно как! — пробормотала Йоханна, собирая колоду. — Что за ерунда?

— Что там?

— Карты врут, давайте-ка еще раз.

— Что там, Йоханна? — настойчивее спросил он, зная, как серьезно она к этому относится.

Медведица разложила пасьянс во второй раз и снова охнула — еще громче. Затем показала ему карту шута в колпаке с бубенцами и с идиотским выражением лица.

— Это вы, вашмилость. Выпадает либо скоморох, либо отшельник. Почти одно и то же в вашем случае.

— А кто моя возлюбленная? — поинтересовался Людвиг и ехидно добавил: — Зазнобушка моя, свет очей моих, любовь всей моей жизни! Кто же она, та счастливица?

Йоханна молча показала карту. Чудовище с горящими желтыми глазами, в пасти которого истекал кровью измученный рыцарь.

Людвиг открыл было рот, чтобы пошутить о неписаной красоте невесты, как вдруг на него накатило: будто слизнуло волнами огненной реки и куда-то понесло. Губы пересохли и потрескались, по лицу градинами потек горячий соленый пот. Людвиг больше не мог дышать, лишь бесполезно открывал рот, как рыба, выброшенная на раскаленный песок. Воздуха не хватало, он вот-вот задохнется!..

— Вашмилость! — раздалось над ухом, и тут его тело само собой выгнулось, будто дуга. По глазам словно ударили ножом, все залило красной пеленой, и на мгновение Людвиг впал в беспамятство.

Когда он пришел в себя, то уже был укутан в три одеяла, а над ним возвышался лекарь: сухой человек с желтыми из-за печеночной болезни белками глаз. Его костлявая рука трогала Людвигу то лоб, то шею, сам он бормотал что-то невнятное. Рядом стояла хожалка и лишь качала в ответ головой.

— Ну-с, молодой человек, виной всему излишний вес, — сделал вывод лекарь и потер подбородок. — Надо худеть, надо худеть, — повторил он зачем-то, и Людвиг пожалел, что не выгнал его из замка еще пятнадцать лет назад. — Ваше тело иногда думает, что ваша голова отдает ему приказы, поэтому и трясется, — пояснил он наконец. — А худеть надо, иначе вредно для сердца.

— Так и знала, — вздохнула Йоханна. — Спасибо вам. С завтрашнего дня будет питаться только кашей на воде.

Людвиг лишь простонал: отвечать сил не было. Он просто хотел умереть.

* * *

Снег валил всю ночь, а наутро воцарилась такая тишина и благодать, будто сам Альхор вновь спустился на землю. Даже муки к утру отступили, оставив после себя лишь цепенящую усталость. Именно в ту ночь виконт понял, что жить ему осталось недолго.

Сперва он разозлился. На себя, на мать, на отца, даже на Йоханну, а затем вдруг почувствовал удивительное равнодушие к своей судьбе. Никто не прольет ни слезинки после его ухода, никто не вспомнит его добрым словом, всем наплевать. Даже старшая сестра бросила его, лишь бы не видеть, как с каждым днем брат хиреет. Никто не хочет видеть страдания других.

— Ну что, вашмилость? Как себя чувствуете?

— Приготовь кресло, Йоханна, — попросил Людвиг слабо. — Я хочу на улицу.

Медведица лишь покачала головой:

— Какая вам улица? Подхватите простуду, помрете. Как я перед вашей сестрой буду объясняться?

— Пожалуйста. Я чувствую, что… — Он хотел сказать о своем скором уходе, но решил не пугать лишний раз хожалку, у нее и так слабое сердце. — Мне уже лучше, правда. На воздухе станет еще легче.

Как ни странно, Йоханна не стала спорить и принялась обматывать его одеялами, чтобы он не замерз. Затем велела принести носильное кресло.

Только вот лишний вес снова дал о себе знать: носильное кресло, служившее ему верой и правдой столько лет, теперь оказалось мало.

— Ну и задницу вы себе отрастили, — прокряхтела Йоханна, пытаясь протолкнуть его между подлокотниками на сиденье, ставшее вдруг таким узким. — Вот же приспичило тащиться к черту на рога!

— Твое ворчание сведет меня в могилу! — парировал Вигги. — Давай, толкай!

Наконец, кресло поддалось, и он проскользнул в него, как винная пробка в горлышко. Теперь главное не шевелиться, иначе будет нечем дышать!

— Понесли! — велел он слугам, и те с кислыми рожами взялись за ручки.

Слуги подняли его и, кряхтя, отнесли на улицу. Когда морозный воздух ударил Людвигу в лицо, кожу приятно защипало. Кажется, виконт не был снаружи целую вечность! Так недолго и пылью зарасти, будто старый половик! Надо бы себя как следует встряхнуть, правда?

Аэнорский замок даже в лучах солнца казался иссиня-черным на фоне туманно-серых гор. Горгульи в шапках из снега смотрели с его башен, словно ждущие своего часа стражи. По замковому двору сновали слуги, и Вигги с сожалением заметил, что среди них нет ни одной молодой девушки. Хожалка нарочно избавилась от всех незамужних девиц, словно боялась, что незадачливый виконт влюбится и будет страдать от неразделенных чувств. Возможно, ее опасения даже не были напрасными, только вот Людвиг был уверен, что, влюбись он, справляться с болезнью было бы куда легче.

Взглянув на покрытые наледью шпили башен, зубцы крепостных стен, а за ними на темнеющий силуэт леса, Людвиг почувствовал, как от горя и злости защемило сердце. Аэнорский замок — навечно его золотая клетка, в которой он умрет, даже не вдохнув воздуха свободы.

Поняв, о чем он думает, медведица похлопала виконта по плечу своей здоровенной лапищей.

— Идемте, ваша милость. Не хватало, чтобы вы отморозили уши!

— Слепи снеговика! — велел Вигги неожиданно для себя. Он вспомнил, как в далеком детстве обережница часто лепила снеговиков на плацу. Там были и маги, и чудовища, и что-то совсем невообразимое. Они с Люциком каждый раз смеялись до изнеможения. — Помню, у тебя здорово получалось.

* * *

— Ох, ваша милость, я уже стара для такого!

— Да ладно тебе прибедняться, Йоханна! Кто на том свете еще слепит мне такого снежного уродца?

Ей ничего не оставалось, как согласиться. Снег оказался свежим и рыхлым, так что хожалке приходилось с помощью магии заставлять его таять и лишь потом собирать в комья среднего размера. Спустя полчаса возни у нее получилось нечто, похожее на очень широкого человека. Когда Йоханна принялась лепить ему лицо, то Людвиг с благоговейным ужасом узнал в снеговике себя.