“Провода через доски пола уходили вниз к радиоприемнику, чтобы мы имели возможность слушать «Радио Люксембург» в наших спальнях, — вспоминает Майк Маккартни. — Так что у папы внизу играл его Мантовани, а у нас наверху мы слушали Элвиса, Литтл Ричарда, Фэтса Домино и Чака Берри… и наш паренек [Пол] все время подпевал или пытался записать слова. Я иногда думаю, если б не эти бакелитовые наушники, не было бы никаких Beatles”.
Громить кинотеатры из-за новой музыки перестали, однако пресса не утихала в своих нападках, при поддержке конъюнктурщиков от политики, учителей, духовенства и “настоящих” музыкантов из поколения Джима Маккартни. Слова песен, часто почти абсурдные, словно вышедшие из-под пера Льюиса Кэрролла, осуждались как “непристойные”, ритм называли “дикарским” — расистски намекая на его черные, ритм-энд-блюзовые корни. Рок-н-ролльных солистов высмеивали как косноязычных недоумков на крючке у недобросовестных менеджеров (что в большинстве случаев было правдой), а как на окончательное доказательство их фальши указывали на элементарное неумение играть на гитаре, которой они зато любили размахивать и крутить ею вокруг себя. Все комментаторы были едины во мнении: еще чуть-чуть, и молодежь поймет, как ее теперь надувают, после чего все это громыхающее безобразие сойдет на нет.
Но дороги назад уже не было. Благодаря Элвису и тедди-боям массы британских мальчиков массово открыли для себя нечто, ранее неизвестное никому в их насупленной и сонной стране, за исключением узкого круга столичной элиты. Они открыли для себя стиль. И теперь вместе со всеми Пол встал в очередь в парикмахерскую Биолетти, рядом с автобусным кольцом на Пенни-лейн, чтобы дождаться, пока его по-мальчишески взъерошенные волосы взобьют в элвисовский кок и сделают зачесы по бокам, которые, будучи переплетены сзади, образуют силуэт, известный под названием “утиная гузка”. К сожалению, как и многие другие четырнадцатилетние элвисы, все будние дни он проводил в школьной форме, а поскольку на голове полагалось носить форменную фуражку, это означало конец любой прическе, не говоря уже о такой воздушной и неустойчивой.
В Институте существовали строгие правила по части одежды, за соблюдением которых следил лично директор, Дж. П. Эдвардс, известный как Баз (сокращенно от “bastard”, сволочь). И ни в чем не был большей сволочью, чем в вопросе фуражек, которые надлежало носить в любое время под страхом сурового наказания. Для Пола единственным способом выполнить это правило без ущерба для драгоценного хохолка было сдвинуть фуражку на затылок, на манер еврейской кипы.
Ученикам гимназий теперь тоже во что бы то ни стало понадобились тедди-боевские брюки-дудочки, которые британские родители ненавидели почти с той же силой, что и рок-н-ролл. Даже не особенно строгий Джим не мог смириться с “дудками” и требовал, чтобы широкие 24-дюймовые манжеты на темно-серых школьных брюках Пола оставались в неприкосновенности (притом что в детстве Джима, еще до Первой мировой, узкие в голени брюки носили все английские мужчины, включая премьер-министра).
Многие мальчики вступали по этому поводу в яростные споры со своими отцами — многие, но не Пол. Магазинов готовой мужской одежды, где продавались бы зауженные брюки, почти не было; обычно желающие относили свои мешковатые брюки портному-перешивщику, который “отнимал” нужное количество. Пол же ушивал у портного свои форменные штаны несколько раз и понемногу: сначала до 20 дюймов, потом до 18, потом до 16 — так, чтобы Джим не заметил убыли.
Он находил и другие способы провести отца, не прибегая к прямому обману. “Рядом с моим домом был портной, который все делал прямо при тебе, — вспоминает Иэн Джеймс. — Пол отправлялся в школу в штанах обычной ширины, а потом в обед ходил их перешивать. Если, придя домой, он услышал бы от Джима какое-нибудь замечание, он бы сказал: «Это те же штаны, которые ты видел, когда я уходил сегодня утром»”.
Чаще всего в автобусе, который вез его в школу, Пол сидел рядом с еще одним учеником Института — бледным мальчиком с серьезным видом по имени Джордж Харрисон, который жил в Спике на улице Аптон-Грин, недалеко от бывшего дома Маккартни на Ардуик-роуд, и отец которого, Харри, работал водителем на муниципальных автобусных маршрутах. Нередко, когда Пол садился в 86-й номер на Мэзер-авеню, за рулем оказывался мистер Харрисон, и тогда доехать можно было бесплатно.
Джордж был на год младше и классом ниже в Инни, поэтому в течение дня их разделяла социальная пропасть. Однако на пути в школу и из школы они вполне могли общаться как друзья. На Пола произвела большое впечатление история, демонстрировавшая значительную разницу между их семьями. После какого-то проступка Джордж получил самое обычное для Инни телесное наказание: один или несколько ударов деревянной линейкой по ладони. “Учитель промахнулся мимо ладони и попал по запястью, так что остался большой красный рубец. На следующий день его отец пришел в школу и врезал учителю по носу. Если б я пожаловался папе, что меня побили, он бы сказал: «Наверное, по заслугам»”.
После выхода “Heartbreak Hotel” основная часть разговоров Пола и Джорджа теперь посвящалась Элвису — его потрясающему голосу, его сногсшибательным нарядам, его гитаре, которая, казалось, была незаменимым инструментом для нагнетания женских страстей. Джордж рассказал, что его папа-водитель освоил гитару, когда служил в торговом флоте, и что у него самого теперь есть свой инструмент. Пол со своей стороны сделал гораздо менее сенсационное признание, что учится играть на трубе.
Вне школы его главным другом оставался Иэн Джеймс. Оба были привлекательными мальчиками, и оба одинаково одержимы своей прической и нарядами. Среди новых вещей, звучавших по “Радио Люксембург”, была “A White Sport Coat” американского кантри-певца Марти Роббинса (британцы King Brothers англизировали ее под названием “A White Sports Coat”). Пол разыскивал этот предмет одежды — белый длинный пиджак — где только мог и, наконец, достал экземпляр цвета овсянки с серебристой нитью, вызывающего “вислого” покроя, как у тедди-боев, и с клапаном на нагрудном кармане. Иэн тоже ходил с элвисовским коком и “утиной гузкой” и имел аналогичный пиджак бледно-голубого цвета.
Кроме того, у него имелся доступ к гитаре — как раз в момент, когда этот инструмент стал предметом вожделения британских мальчиков. Его дед возглавлял оркестр при приюте Армии спасения в Дингле, и Иэн вырос в доме, где всегда держали классическую гитару — тогда считавшуюся не более чем ритмическим инструментом заднего ряда. Когда началась скиффл-мания и у Пола появилась собственная гитара, Иэн, естественно, больше всего подходил на роль его партнера по музицированию.
Скиффл уходил корнями в американскую народную музыку времен Великой депрессии, когда обнищавшее белое население, которому обычные инструменты были не по карману, взяло в оборот стиральные доски, большие стеклянные бутыли и казу. В своей британской реинкарнации он представлял собой смесь из блюза, кантри, фолка, джаза и спиричуэлс — всех жанров, о которых большинство молодых британцев не имело до этого никакого или почти никакого представления.
Самой большой и на самом деле единственной звездой скиффла был Лонни Донеган — как и Пол, ирландско-шотландских кровей, — который первоначально играл на банджо в джаз-бэнде Криса Барбера. В 1956 году Донеган при поддержке барберовской ритм-секции записал скиффл-версию “Rock Island Line” из репертуара блюзового гиганта (и бывшего заключенного) Хьюди “Ледбелли” Ледбеттера. Пелось в ней о железнодорожном сборе на заставе в Рок-Айленде, штат Иллинойс, и вряд ли можно было найти тему более прозаическую, однако слово “рок”, произнесенное в любом контексте, теперь вызывало у школьников гормональную бурю. “Rock Island Line” занял восьмое место в чартах Соединенного Королевства и стал хитом по ту сторону Атлантики — беспрецедентный для британских музыкантов пример успешной продажи американского американцам.
Скиффл навевал романтическую мечту об Америке — в основном в образе товарных поездов, исправительных учреждений и скованных цепями каторжников-работяг, — но, в отличие от рок-н-ролла, она не омрачалась ассоциациями с сексом и погромами тедди-боев. BBC смягчилась настолько, что даже поставила в эфир радиопрограмму Saturday Skiffle Club (“Субботний скиффл-клуб”) и вечернее телешоу для подростков с железнодорожным названием Six-Five Special (“Экстренный в шесть ноль-пять”) и вступительной темой в том же жанре. Если рок-н-ролл был неведомой алхимией, производимой непостижимыми существами, то играть скиффл мог любой, кто обладал дешевой акустической гитарой и знал три простых аккорда двенадцатитактового блюза. Остальные необходимые инструменты изготавливались буквально в домашних условиях: “контрабасы” собирались из гулких пустых коробок, ручек от швабр и кусков бечевки, а рифленые стиральные доски — их скребли пальцами в стальных наперстках, издавая неистовый скрежет, — исполняли роль перкуссии.
Робких британских мальчиков, не замеченных ранее в особой музыкальности и готовых скорее совершить харакири, чем встать и запеть в общественном месте, словно ударило током. По всей стране расплодились — если точнее, разбренчались — подростковые скиффл-группы с немудряще экзотическими названиями: Vipers, Nomads, Hobos, Streamliners, Sapphires (“Гадюки”, “Кочевники”, “Бродяги”, “Лайнеры”, “Сапфиры”). Гитары стали пользоваться просто сумасшедшим спросом, настолько, что в какой-то момент даже было объявлено о национальном дефиците.