Глава 5
“Мелосыр!”
Он уже знал Джона Леннона в лицо — живя лишь в четверти мили друг от друга, они никак не могли разминуться. Однако до сих пор разница в возрасте исключала любое общение. Полу только исполнилось пятнадцать, а Джону оставалось всего три месяца до семнадцатилетия. Еще ходивший в школу — едва-едва, — Джон выглядел как тедди-бой и на людях вел себя со всей полагающейся обидчивой агрессивностью. “Этот тед заходил в автобус, — потом вспоминал Пол, — и я особенно не смотрел в его сторону. А то еще двинет”.
Праздник церкви Св. Петра был совсем неподходящим местом для свидания с этаким крутым парнем. Мероприятие устраивалось в основном для детей: организаторы запланировали парад лучших нарядов, выступление девочек-скаутов, а под конец должна была состояться торжественная коронация юной “Королевы роз”. Главным музыкальным номером программы был военный оркестр Чеширского йоменского полка из 25 человек, однако, чтобы привлечь приходских подростков, к ним добавили и скиффл-группу. Quarrymen получили приглашение, потому что, как бы маловероятно это ни показалось, их лидер когда-то посещал здешнюю воскресную школу и даже пел в церковном хоре.
Хотя лето 1957 года в Британии выдалось восхитительно жарким и солнечным, воскресенье 6 июля оказалось облачным и влажным. Пол приехал на встречу на велосипеде, в своем пиджаке цвета овсянки с серебристой нитью и черных “дудках” минимальной ширины, какую он мог пока позволить показать отцу. Позже он признавался, что думал не столько о встрече с Джоном Ленноном, сколько о своих шансах ближе к вечеру свести знакомство с какой-нибудь юной леди.
Несмотря на близость к городу, в атмосфере Вултона было что-то деревенское. Неоготическая церковь из песчаника стояла на холме, ее 90-футовую колокольню, увенчанную четырьмя башенками, считали самой высокой точкой в Ливерпуле. Среди состарившихся надгробий на ее погосте было одно, увековечившее память нескольких членов одной семьи, в том числе:
...ЭЛИНОР РИГБИ
возлюбленная жена ТОМАСА ВУДСА…
умерла 10 октября 1939 года в возрасте 44 лет
За церковью отлого спускалось поле, которое было усеяно всеми невинными атрибутами английского народного гулянья: лотками, с которых продавали домашнюю выпечку, джемы и вязаные чехлы на чайник, а также развлечениями вроде метания веревочных колец, игры в кегли и “монетки в ведре”. У самого основания склона была импровизированная сцена, на которую Quarrymen выходили дважды: до и после демонстрации собак Ливерпульской городской полиции — тех самых, лай которых братья Маккартни могли регулярно слышать с территории училища за забором их садика.
Теперь наконец Пол мог рассмотреть крутого парня из 86-го автобуса во всех подробностях, не боясь возмездия. Тот носил клетчатую рубашку с джинсами и играл на уменьшенного размера гитаре со стальными струнами — намного уступавшей по солидности виолончельной формы “Зениту” Пола. Его широко поставленные глаза смотрели на юных зрителей из-под нависающего элвисовского кока с вызовом, как будто он был бы рад подраться с любым из них. В отличие от большинства скиффл-вокалистов, он не пытался звучать по-американски и пел с ливерпульским акцентом, при этом его голос уверенно прорезал окружающий гам детских голосов, позвякивающих чашек и птичьего пения.
Quarrymen были экипированы лучше многих скиффл-групп, поскольку, кроме обязательной пары — стиральной доски и контрабаса из ящика, имели второго гитариста, банджоиста и барабанщика с укомплектованной, хотя и опять же малоразмерной установкой. Они исполняли все стандарты скиффла, включая более громкую, чем у самого Лонни Донегана, версию “Puttin’ On the Style”. Однако создавалось впечатление, что фронтмен все время подталкивает их к рок-н-роллу. В его репертуаре была песня “Come Go With Me”, недавний хит американской ду-воп-группы Del-Vikings, к обычным для ду-вопа словам которой он добавлял в конце неромантичный, скиффловский выверт: “Come, come, come, come and go with me… down to the Penitentiar-ee” (“Давай, давай, давай пойдем со мной… пойдем со мной в тюрьму”).
После второго отделения группа удалилась в зал собраний при церкви, где они тем же вечером должны были еще играть на танцах. Через несколько минут Айви Воэн привел Пола знакомиться с Джоном.
Для человека без шоуменской жилки Пола такая встреча вполне могла ничем и не увенчаться. Айви был его единственной поддержкой — Иэн Джеймс не явился, — тогда как Джона окружали его музыканты, которые почти все были близкими дружками: владелец стиральной доски Пит Шоттон, басист Лен Гэрри, гитарист Эрик Гриффитс, банджоист Род Дэвис, барабанщик Колин Хэнтон и менеджер группы Найджел Уолли.
Стороны были представлены друг другу с чрезвычайной формальностью, как это умеют делать только подростки. “Джон всегда держался отстраненно и никогда не делал первый шаг, — вспоминает Колин Хэнтон. — Люди должны были приходить к нему”. Пол решил растопить лед. Он взял одну из двух гитар — Джона или Эрика Гриффитса, никто сейчас не помнит, — и заиграл “Twenty Flight Rock” Эдди Кокрана, идеально копируя кокрановский голос с его дрожанием под Элвиса и смягченным r: “We-e-e-e-ll, I gotta gal with a wecord machine… When it comes to wockin’ she’s the queen…” [“У меня есть подружка с музыкальным автоматом. В том, что касается танцев, она просто королева…” В оригинале подчеркивается “сглатываемое” произношение звука r.] То, что он мог петь и одновременно играть слэпом ритм, впечатляло само по себе — а тем более в исполнении левши на праворуком инструменте.
“Он тогда сильно выступил — выпендривался, конечно, но без гонора, — говорит Колин Хэнтон. — И было видно, что Джон про себя решил: «Окей, ты нам подходишь»”.
На самом деле у лидера Quarrymen имелся довольно стыдный изъян. “Джону поначалу было очень трудно с гитарой, — продолжает Хэнтон. — У него гитара была настроена под аккорды для банджо [т. е. с использованием только четырех струн], и гитарные давались ему с большим трудом. На самом деле, кажется, он даже думал бросать гитару, поэтому, когда объявился Пол и сыграл «Twenty Flight Rock» со всеми полагающимися шестиструнными аккордами… в общем, это был край. Джону захотелось научиться у него всему, что только можно”.
Оказалось, Полу было еще чем похвастать в этой своей точно названной манере, то есть “без гонора”. Стоя у старого пианино в церковном зале собраний, которое до сих пор не издавало ничего более энергичного, чем “All Things Bright and Beautiful”, он начал отбивать на нем похожий на буги басовый риф “Whole Lot of Shakin’ Goin’ On” Джерри Ли Льюиса.
От ленноновской сдержанности не осталось и следа, и он присоединился к Маккартни за клавишами — в мире, помешавшемся на гитарах, Полу неожиданно повезло встретить еще одного любителя пианино. Оказавшись вблизи, Пол также осознал, что, вопреки строгим правилам трезвости на празднике, Джон где-то умудрился раздобыть пива. “Помню, как Джон наклонился, — говорит Пол, — и стал помогать мне, бегло работая правой рукой на верхних октавах, и тут я удивился, почувствовав его пивное дыхание”.
Вскоре объявился Иэн Джеймс, и все переместились в соседнее кафе. “Я вроде бы вспоминаю, как кто-то сказал Quarrymen, что их вечернее выступление на танцах отменили, — говорит Джеймс. — Поэтому я решил пойти домой”.
Выступление на танцах не отменили, и Пол оставался в компании Quarrymen до раннего вечера, впервые попробовав на себе, что такое тусоваться с Джоном. Сначала они пошли в паб, причем, кроме барабанщика Колина Хэнтона, никому из них по возрасту не полагалось продавать алкоголь, так что вслед за остальными Полу пришлось врать, что ему уже восемнадцать. Потом им донесли, что какие-то крутые теды из Гарстона, жаждущие крови фанатов скиффла, собираются нагрянуть в Вултон. Планируя в начале дня посетить невинное церковное празднество, Пол чувствовал, что под вечер очутился “в каком-то кино про мафию”.
Произведя такое сильное впечатление, он, не исключено, ожидал выйти на сцену с Quarrymen в тот же день, в зале собраний церкви Св. Петра. Но Джон не был уверен, стоит ли ему брать в группу музыканта, который своим мастерством неизбежно его затмит, а может быть, и поставит под угрозу его лидерство. “До той поры я был главный, — позднее вспоминал он. — Вопрос стоял так: либо мне сохранить свое положение, либо усиливать группу”.
Возвращаясь пешком домой, он спросил самого близкого своего дружка Пита Шоттона, стоит ли брать Пола, и Шоттон однозначно проголосовал за. Они договорились, что кто из них в следующий раз первым увидит Пола, тот и передаст официальное приглашение.
Это случилось лишь пару недель спустя, когда Шоттон, выходя из своего дома на Вейл-роуд, увидел Пола, проезжавшего мимо на велосипеде. “Он остановился, мы поздоровались, поболтали немного, а потом я вдруг вспомнил, что мы решили с Джоном, — вспоминает Шоттон. — Я спрашиваю: «Да, кстати, Пол, пойдешь к нам в группу?» Он подумал секунду, так без напряга, и говорит: «Окей», потом вскочил на велосипед и укатил”.
На самом деле Джон Леннон не был ни крутым парнем, которым казался, ни тем более “героем рабочего класса”, каким он однажды себя назовет. Альфред, его отец, работавший корабельным стюардом, сбежал, когда Джону было семь лет, и мать Джулия, не сумев справиться с ситуацией, отдала его своей бездетной старшей сестре Мэри, которую все называли Мими. Он вырос в вултонском доме Мими, в идеальной чистоте и порядке и со всем возможным комфортом, однако под бременем тетиной строгой дисциплины и ее непреклонного классового высокомерия. Почти все, что он сделал или сделает потом в жизни, было в отместку этой удушливой буржуазной среде.