Пол обратил внимание Джона на Джорджа с той же деликатностью, с какой приучал своего отца к новым зауженным штанам. Джордж начал появляться на концертах Quarrymen, производя больше впечатление верного поклонника, чем потенциального новобранца. Между делом Пол воодушевленно рассказывал Джону, как здорово у его школьного дружка выходят “однострунные штуки”, и добавлял, что, чтобы их принимали за серьезную рок-н-ролльную команду, дружного скиффловского бренчания недостаточно, нужен настоящий лид-гитарист, как Клифф Гэллап у Джина Винсента в Blue Caps. Проблема заключалась в том, что Джордж был на два с половиной года младше Джона и даже при параде, в моднейшем пиджаке и остроносых туфлях, по-прежнему выглядел до нелепого по-детски. В глазах Джона он теперь был “чертовым пацаном, который все время крутится под ногами” — это отношение не изменится еще долгие годы.
Решающим фактором оказался его музыкантский талант. Джордж, как выяснилось, мог сыграть новый американский инструментальный хит, “Raunchy” Билла Джастиса (тогда в Британии еще никто не знал, что название означает “сексуальный”). Джон настолько впечатлился, что заставлял Джорджа играть эту вещь снова и снова, словно заводную игрушку с серьезными глазами. После этого Эрик Гриффитс был бесцеремонно разжалован, а “чертов пацан” — и, что важнее, его Hofner President — принят в состав.
Джон к тому времени тоже пытался писать песни, но, как и Пол с его отцом, свято верил, что этим ремеслом по-настоящему могут заниматься только “профессионалы”. Неожиданной переменой мировоззрения оба были обязаны американской рок-н-ролльной группе с насекомым названием Crickets (“Сверчки”). Эта четверка выпустила подряд несколько песен, ставших хитами в Британии во второй половине 1957-го и начале 1958 года. Их лидер Бадди Холли, которому исполнился двадцать один год, отличался не только ни на кого не похожей запинающейся манерой петь, но и сильно электрифицированным гитарным звуком, а также тем, что был автором или соавтором большей части исполняемого материала.
Холли оказался настоящим подарком для Quarrymen, как и для всех остальных скиффл-групп, пытающихся освоить рок-н-ролл. Несмотря на захватывающую новизну, его звук строился вокруг базовых гитарных аккордов и простых последовательностей, которые были уже им знакомы. Кроме того, Холли, записывавшийся как с Crickets, так и сольно, был необычайно плодовит: за несколько месяцев он обеспечил своих британских адептов целым репертуаром.
Биографической информации о музыкальных звездах из Америки было мало, и какое-то время о Холли не было известно почти ничего, включая даже цвет его кожи. На удивление, он оказался белым — долговязым техасцем, игравшим на цельнокорпусной гитаре Fender Stratocaster, больше похожей на космический корабль, чем на инструмент, и носившим толстые очки в черной роговой оправе. После этого школьное проклятие ношения очков — из-за которого Джон Леннон предпочитал влачить полуслепое состояние — было снято. Джон сразу же раздобыл себе роговые очки под Бадди Холли и, по словам Пола, “узрел мир”. Но даже эти очки он не носил ни на сцене, ни вообще на публике.
Джон с Полом оба обожали музыку Холли: гитару, способную нагрузить таким драматизмом простые аккорды, заикающийся вокал, которому было так легко подражать, эксперименты с эхо-эффектом, многоканальной записью и аранжировками, никогда прежде не виданные в рок-н-ролле. Но больше всего в Холли их впечатляла идея самостоятельного авторства. Это был не исписавшийся ветеран, рифмующий “moon” и “June”, сидя у себя в мансарде на Тин-Пэн-элли, а модный молодой парень, который выдавал на-гора песни для своей группы, одна затейливей и восхитительней другой.
Лето 1958 года было отмечено очередным хитом Бадди Холли — “Rave On” — и очередной ступенькой профессионального роста Quarrymen, начавшегося с приходом Пола. До сих пор у группы не было возможности фиксировать музыку, чтобы слушать самих себя на досуге и разбирать ошибки. У других групп имелись магнитофоны, и записанные пленки рассылались организаторам концертов. Однако громоздкие катушечные магнитофоны образца 1958 года были жутко дорогими. Получая пару фунтов за концерт, Quarrymen не могли и мечтать о такой роскоши.
Как раз тогда Джон прослышал о владельце ливерпульского магазина электронных товаров по имени Перси Филлипс, который недалеко от центра города держал частную студию звукозаписи. Любой желающий мог забронировать время и на выходе получить сделанную запись на диске — гораздо более солидной визитной карточке, чем магнитофонная бобина.
Quarrymen недавно потеряли еще одного члена: игравший на “ящичном” басу Лен Гэрри подхватил менингит и, едва выжив, вынужден был провести несколько недель в больнице. Это дало Полу возможность дополнительно подновить состав, приведя своего одноклассника по Институту Джона Даффа Лоу, который когда-то пел в хоре Ливерпульского собора, а теперь умел изображать фортепианные арпеджио как у Джерри Ли Льюиса. Таким образом, для своего дебюта под эгидой Перси Филлипса Quarrymen — Джон, Пол и Джордж, плюс пианист Лоу и барабанщик Колин Хэнтон, — явились, наконец, в качестве настоящей рок-группы.
Студией Филлипса была гостиная его дома в викторианском Кенсингтоне, районе Ливерпуля, названном в честь одноименного района Лондона. Для стороны А Quarrymen выбрали “That’ll Be the Day” — первый и самый знаменитый хит Crickets. Джон отвечал за вокальную партию Бадди Холли, Пол с Джорджем подпевали вторым голосом, при этом Джордж выдавал точную — более или менее — копию звенящей холлиевской соло-гитары. На сторону Б пошла одна из собственных песен Пола, “In Spite of All the Danger”, написанная им под впечатлением от услышанной в скаутском лагере “Tryin’ to Get to You” Элвиса Пресли. На самом деле это была на удивление аутентично звучащая баллада в жанре кантри-энд-вестерн, в которой уже вполне в совершенном виде слышна разнотембровая гармония вокального дуэта Леннона и Маккартни с довольно зыбкой контрапунктной линией, которую выводит голос Джорджа.
За 11 шиллингов и 6 пенсов (около 67 пенсов) Quarrymen получили один десятидюймовый алюминиевый диск с “ацетатным” покрытием. На фирменном желтом ярлыке Kensington не было их названия: только заглавия песен и авторство, вписанные рукой Пола. “In Spite of All the Danger” атрибутирована как “Маккартни — Харрисон” в знак признания придуманных Джорджем гитарных проигрышей в середине песни.
Заказать копии им было не по карману, поэтому диск пришлось делить посменно: каждый получал его на неделю, чтобы проигрывать родственникам и друзьям, после чего передавал по цепочке. Тем не менее, когда диск достался пианисту Джону Даффу Лоу, он сам его никому не передал, требовать тоже никто не стал, и вскоре Лоу благополучно отчалил из коллектива, сохранив “ацетат” в своем владении. Когда диск всплывет 23 года спустя, его будут котировать как самую ценную пластинку в мире.
Мнения по-прежнему живых участников сессии относительно точной даты несколько расходятся, однако табличка на старом доме Перси Филлипса, Кенсингтон, 38, утверждает, что она состоялась 14 июля 1958 года. Если так, то у нее было самое жуткое из продолжений. На следующий же день мать Джона Джулия, переходя улицу в нескольких метрах от ворот дома тети Мими, была насмерть сбита машиной.
В кино про юного Джона, “Стать Джоном Ленноном”, вышедшем в 2009 году, показывают его реакцию на смерть Джулии — реакцию типичного несдержанного подростка XXI века: сначала он бьет Пола в челюсть, потом, прижавшись, истерически рыдает на его плече. В реальной жизни британские мальчики 1950-х, независимо от происхождения, по-прежнему руководствовались викторианским кодексом самообладания. Как бы он ни был потрясен, Джон точно так же скрывал свое горе, как и Пол после смерти Мэри Маккартни двумя годами раньше.
Но теперь их взаимопонимание имело еще одно, печальное измерение. Потом, уже в статусе любимцев всего мира, они иногда будут расставаться с защитной оболочкой и разговаривать об общей для них утрате, позволяя друг другу выплакаться.