— Только не это, — едва слышно пролепетала девушка. — Я останусь с тобой, буду работать на тебя, как раньше. Теперь я многое знаю, куда больше, чем прежде, умею читать и писать. Мне известно гораздо больше трав и цветов — садовых цветов, а не только диких. Но я стану заниматься лишь тем, что угодно Богу, врачеванием и повивальным делом. Никакого колдовства и заклинаний. Я принадлежу только Христу. Я стану исполнять обеты здесь, буду усердной, пока не найду, куда мне идти, пока меня не примет какой-нибудь монастырь. Я буду врачевать во славу Божью и останусь Христовой невестой… — Она огляделась и порывисто закончила: — В этом презренном и жалком месте. Я буду очень стараться.
— Ну что ж, — невозмутимо произнесла Мора, — работать так работать. А когда молодой лорд организует набег на север, на земли шотландцев, и забудет про свою новую забаву мучить монашек, поедешь в Каслтон за новостями. — Она вскочила на ноги и отряхнула грязное платье. — А сейчас, раз уж ты здесь, вскопай вон тот участок. Пока тебя не было, он несколько зарос. Мне кажется, там можно посадить немного репы на зиму.
Кивнув, Анна поднялась и направилась к двери. Там стояла новенькая мотыга — плата за порчу соседских коров, которые пасутся не там, где следует.
— Сестра Анна! — тихо окликнула девушку Мора.
Та быстро обернулась. Мора бросила на воспитанницу сердитый взгляд.
— Никогда больше не отзывайся на это имя, — велела она. — Слышишь? Никогда. Теперь ты снова Элис, и если кто-нибудь спросит, где ты пропадала, ври, что гостила у родственников в Пенрите. Тебя зовут Элис. Я дала тебе это имя и снова возвращаю его. Забудь о том, что ты была сестрой Анной, это было в другой жизни, которая кончилась для тебя плохо. Теперь ты Элис, заруби себе на носу.
ГЛАВА 2
После пожара в аббатство хлынули солдаты и громилы, которым вскружили голову слухи о спрятанном золоте и других сокровищах. В деревушке Боуэс их ждал не слишком теплый прием, поскольку в шести домах не любили пришлых, а четыре дома или даже пять остались без заработка: аббатство уничтожили и служить было некому. Мора всем рассказывала, что у нее новая ученица, а если кто и узнал в девушке исчезнувшую четыре года назад Элис, то виду не подал. Возможно, в деревне и ходили подобные разговоры, но никто не посмел донести об этом, иначе в деревню явился бы лорд Хью или, что еще хуже, его сын, безумный молодой лорд. Сейчас всем было не до сплетен. По разоренному аббатству все еще бродили нищие — несчастные лишились монастырской милостыни и не представляли, куда им податься. Жители Боуэса заперли двери на засовы, сопротивляясь всяким попыткам чужаков остаться на ночлег, и старались не упоминать об аббатстве, монахинях и пожаре, а также о мародерстве в разграбленном монастыре, не прекращавшемся и в последующие дни.
Утверждали, что аббатство сожгли случайно. Солдаты лорда Хьюго, возвращаясь из похода на разбойников, заглянули туда просто припугнуть монахинь и заставить их исполнить волю короля — отдать богатства и порвать с Папой Римским. Все началось с дикой забавы — разожгли костер, добавили дегтя. Когда пламя перекинулось на постройки, Хьюго уже ничего не мог поделать, а все монахини погибли в первые минуты пожара. Молодой лорд был пьян и мало что помнил. Он исповедался и принял епитимью от своего священника, отца Стефана, который перешел в новую веру и не видел ничего дурного в том, чтобы выжечь гнездо предателей-папистов. Местные жители растащили из наполовину уничтоженного здания все, что только можно, а потом принялись разбирать и камни. Уже через несколько недель после возвращения в лачугу Элис могла гулять где угодно, и на нее никто не обращал внимания.
Чаще всего она наведывалась в пустошь. Каждый день она копалась в огороде, полола сорняки на грядках с овощами, а затем спускалась к реке, мыла руки и плескала водой в лицо. В первые несколько дней она раздевалась и, стуча зубами, входила в воду, пытаясь отмыть запах пота, дыма и навоза. Но это не помогало. Холодная солоноватая вода не удаляла землю под ногтями, к тому же, выбираясь обратно на холодный берег, покрытая посиневшей гусиной кожей, Элис надевала все ту же грязную одежду. Она вылавливала вшей в складках платья, но в течение дня они снова откуда-то появлялись; она чувствовала, как они ползают в постепенно отрастающих волосах. От укусов этих паразитов ее нежная кожа скоро покрылась язвами; некоторые были совсем свежие и кровоточили, на других засохла корка. Через несколько недель Элис совсем отчаялась: содержать себя в чистоте никак не получалось. У нее не было ни мыла, ни масла, ни горячей воды. Мыться можно было только в коричневатой речной воде, текущей из торфяных болот, но Элис понимала, что, когда похолодает, это станет невозможным. Поначалу, находя на себе блох и вшей, она плакала от отвращения. Умываться она продолжала, но уже не надеясь добиться чистоты.
Насухо вытерев лицо подолом платья из толстой шерсти, Элис побрела вдоль берега вверх по течению реки, пока не достигла моста, где река бежала под естественной дамбой из известняковых плит, достаточно широкой, чтобы проехала телега, и достаточно прочной для веса быка. Девушка постояла немного, глядя вниз на коричневую торфяную воду. Течение было настолько медленным, что казалось, вода вообще не движется, словно река умерла, испустила дух и превратилась в застойный пруд.
Но Элис знала, что это совсем не так. Еще детьми они с Томом залезли в одну из многочисленных пещер на берегу. Извиваясь, как лисята в норе, они пробирались все глубже и глубже, пока проход совсем не сузился, но снизу доносился громкий шум несущейся воды, и они поняли, что река спряталась и продолжает течь без остановки в вечной темноте под пересохшим сверху руслом.
Услышав плеск бушующей внизу воды, Том испугался.
— А если она поднимется? — спросил он. — Она же нас затопит!
— Не затопит, — успокоила его Элис.
В детстве о смене времен года она узнавала по приливам и отливам реки, летом вода в русле почти высыхала, а во время осенних бурь бешено рвалась из берегов. Воронки, в которых летом вода застаивалась и утекала под землю, зимой под давлением подземных ручьев и рек, ищущих выхода из каменных пещер, вскипали пузырями, бурлили родниками и били коричневатыми фонтанами.
— Где-то там прячется Старый Хоб, [Старый Хоб — архаическое прозвище дьявола.] — испуганно произнес Том, и глаза его затуманились.
Элис фыркнула и пренебрежительно сплюнула в темноту.
— А мне не страшно! — заявила она. — Мора легко с ним справится.
Скрестив два пальца — это всегда помогало против колдовства, — Том пополз обратно, чтобы поскорее выбраться на свет божий. Элис немного задержалась, и в этом не было никакой бравады перед Томом — ее с раннего детства воспитывала Мора, и она ничего не боялась.
— До сих пор не боялась, — тихо сказала себе Элис. Подняв голову, она посмотрела в чистое небо, где горело вечное невозмутимое солнце. — Матерь Божья… — начала она и оборвала. — Отче наш… — снова попробовала Элис и опять замолчала.
Ее рот раскрылся в безмолвном крике, она бросилась на землю, покрытую короткой жесткой травой, и с горечью прошептала:
— Боже мой, помоги. Я боюсь молиться Тебе. Она долго лежала, охваченная отчаянием, а когда села и огляделась, солнце уже переместилось, был самый разгар летнего дня, время девятого часа. [Церковное богослужение суточного круга, совершается в три часа дня.] Медленно, как старуха, у которой болят все кости, Элис поднялась на ноги. Короткими шажками она побрела вверх по склону холма, туда, где бледной розовато-лиловой дымкой мерцали почки раннего вереска. Прямо над ее головой кружил и кричал чибис. Над ним в синем небе, поднимаясь все выше, порхал жаворонок, он свиристел, сопровождая каждую ноту ударом маленьких крыльев. Вокруг уже распустившихся цветков вереска, опьяненные солнцем, летали пчелы; пустошь источала сладкий запах меда. Этим теплым летним днем весь мир вплоть до самых крохотных букашек с радостью тянулся к солнцу, сливаясь в благодарном нестройном хоре, — весь мир, кроме Элис. Ледяной холод пронизывал ее душу.
Она шла, время от времени спотыкаясь, глаза опустив вниз, стараясь не сбиться с овечьей тропки. Порой тихонько постанывала, словно животное, попавшее в ловушку на долгую темную ночь.
— Как же мне отомстить? — вслух рассуждала она. — Как же мне отомстить? Как научиться выдерживать всю эту грязь, холод и голод?
Девушка остановилась на краю пустоши, у небольшой пирамиды из камней, которую сложили пастухи, чтобы не заблудиться. Она присела на один из камней, оперлась спиной об остальные, закрыла глаза и подняла к солнцу лицо, искаженное гримасой страдания.
Через несколько секунд она открыла глаза и, сощурившись, посмотрела на юг. Плоская равнина тянулась к горизонту, украшенному множеством оттенков зеленого — от темно-зеленых, буйно растущих вокруг трясины мхов до желтоватых чахлых трав, кое-как пробившихся из каменистой почвы. Корни вереска и увядшие цветы давали бледно-серый и бледно-зеленый тона, создавая унылый пейзаж неброской, изысканной красоты — наполовину пастбище, наполовину пустыня. Свежие темно-зеленые побеги вереска венчали бледные, как легкий иней, соцветия. Элис вгляделась в даль. К ней твердой и решительной походкой приближался человек, шотландский плед был переброшен через плечо. Элис в смятении встала на ноги, готовая в любую секунду повернуться и бежать прочь. Заметив ее движение, мужчина зычным голосом закричал, и ветер, дующий здесь даже в самые тихие дни, подхватил его крик. До девушки донеслись слова:
— Элис! Подожди! Это я!
Она опустила руку в карман, на теплые бусины четок, и пробормотала:
— О господи.
Затем снова уселась на камни и стала ждать, когда он подойдет, не отрывая глаз от его стремительной фигуры.
За четыре года Том пополнел и раздался в плечах. Когда она ушла в монастырь, он был еще тринадцатилетним мальчишкой, этакий худой и нескладный, но по-своему красивый жеребенок. Теперь это был крепко сложенный, плотный мужчина. Когда он предстал перед ней, Элис увидела, как загорело и обветрилось его лицо, которое все было покрыто красными звездочками лопнувших вен. Однако взгляд его синих глаз остался таким же пронзительным.
— Элис, — произнес он. — Я догадался, что ты и есть та новая девушка у Моры. И сразу захотел встретиться.
— Твоя ферма в другой стороне, — сухо отозвалась она.
Его лицо покраснело еще больше.
— Я должен был отнести в Троухедс ягненка, — сообщил он. — А теперь иду обратно.
Элис внимательно на него посмотрела.
— Тебе никогда не удавалось обмануть меня, Том.
— Это все Лиза, — пояснил он, опустив голову. — Она постоянно следит за мной.
Его грубые башмаки переступали в толстом слое пыли.
— Лиза? — удивилась Элис. — Кто такая Лиза?
Том опустился на камень рядом с ней и взглянул туда, откуда пришел.
— Лиза — моя супруга, — просто ответил он. — Меня женили сразу, как только ты приняла постриг.
Девушка вздрогнула, словно ее кто-то ущипнул, и тихо промолвила:
— А я и не знала. Мне никто не сказал.
Том пожал плечами.
— Я хотел сказать тебе, но… — Он умолк на несколько секунд и добавил: — Но какой смысл?
Элис отвернулась и сжала четки в кармане так крепко, что стало больно пальцам.
— Я не представляла тебя женатым, — заявила она. — Надо было догадаться, что ты когда-нибудь создашь семью. Ведь я сама советовала тебе это, но, если честно, не верила, что ты женишься.
Том снова пожал плечами.
— А ты изменилась. Стала крупнее и выше ростом. Но глаза все такие же. Тебя что, подстригли?
— Да, — подтвердила Элис и плотней натянула платок на бритую голову.
— А какие красивые были волосы, как из золота, — вздохнул Том, словно прощался с ними навсегда.
Снова повисло молчание. Наконец Элис подняла голову и спросила:
— Тебя женили, как только я стала монашкой?
Том кивнул.
— Твои родители еще живы?
Он опять кивнул.
Лицо Элис смягчилось, она искала у друга детства сочувствия и надеялась на его помощь.
— Со мной тогда поступили жестоко, — осторожно начала она. — Я была совсем еще ребенком, а меня заставили жить с чужими людьми.
По лицу Тома было видно, что ему горько слышать это.
— Родители думали, что так будет лучше, — тихо произнес он. — Искали мне девушку с приданым. Считали, что поступили с тобой справедливо и что у нас нет будущего. Откуда им было знать, что аббатство сожгут, а ты окажешься без дома и без мужа?
— И в страшной опасности, — заметила Элис. — Если солдаты вернутся, меня схватят и надругаются. Держи в секрете, что я была в монастыре, хорошо?
Бросив на нее взгляд, который был понятен и без слов, Том вскричал, сдерживая гнев:
— Лучше умереть, чем увидеть, как тебя обижают! И ты знаешь это! Ты всегда это знала! Ты для меня единственная, другой никогда не будет.
— Мне не следует слушать это, — прервала его Элис.
Он вздохнул, принимая упрек.
— Я сохраню твою тайну. В деревне известно лишь, что у Моры новая ученица. Она и раньше говорила, что ей нужна девушка для тяжелой работы. Никто и не подумал, что это ты. Про тебя все забыли. Прошел слух, что все монахини погибли.
— Тогда почему ты пришел сюда? — удивилась Элис.
Том поежился, грубая кожа на его лице покраснела как кирпич.
— Надеялся выяснить подробности. Если бы ты погибла, я бы знал об этом. — Он ударил себя кулаком в грудь. — Вот здесь, где моя боль от разлуки с тобой. Если бы ты погибла, боль бы исчезла… или стало бы болеть иначе. Я бы сразу понял, что ты умерла.
Эту преданность девушка приняла как должное, она просто кивнула и поинтересовалась:
— А как ты живешь с женой? Тебе хорошо с ней? У вас есть дети?
— Мальчик и девочка, — равнодушно сообщил Том и затих; в его голосе слышалась тоска четырехлетней разлуки. — Девочка иногда очень напоминает тебя. И еще один ребенок умер.
Элис снова повернула к нему свое личико в форме сердечка.
— Я чувствовала, что встречусь с тобой, — сказала она. — Ты должен помочь мне сбежать отсюда.
Ее голос, такой пронзительный и нежный, казался ему пением ангела. Сердце Тома беспомощно затрепетало.
— А я все ломал голову, как услужить тебе! — воскликнул он. — Как помочь уйти от этой проклятой ведьмы, бросить ее хибару! Но я не знаю, что придумать. Лиза глаз не спускает с фермы, она считает весь наш заработок до последнего пенса. Что она, что мать — два сапога пара. Даже сейчас, пока я сижу здесь с тобой, я рискую.
— Ради меня ты готов был рисковать чем угодно, — напомнила Элис.
Том уставился на мозоли на своей ладони. Он угрюмо поковырял заскорузлым пальцем твердую кожу и печально ответил:
— Верно. Когда я был мальчишкой, я бегал за тобой как щенок, ждал тебя под стенами аббатства, словно побитая собака. — Он поднял голову и заглянул прямо в строгие глаза Элис. — А теперь ты не в монастыре, все опять переменилось. Люди короля уверяли, что вы ненастоящие монашки, а капеллан лорда считает, что Хьюго правильно сделал, разогнав вас. Аббатства больше нет, ты снова свободная женщина, Элис. — Не осмеливаясь смотреть ей прямо в лицо, Том опустил голову и добавил: — Я всегда, каждую минуту любил тебя. Теперь ты будешь моей возлюбленной?
С безотчетным отвращением Элис покачала головой.
— Нет! Все мои обеты остаются в силе. И не смей думать обо мне в этом смысле, Том. Я принадлежу только Богу.
Она помолчала, искоса на него поглядывая. Непросто было нащупать правильную дорожку. Ей нужно было вызвать в нем желание помочь, а не желание согрешить.
— Я надеюсь на твою помощь, — мягко продолжила она. — Если у тебя есть деньги или лошадь — одолжи мне. Я могла бы найти монастырь, который меня примет. Возможно, ты знаешь такой… или поищешь для меня?
Том поднялся на ноги.
— Нет, не могу, — отрезал он. — Дела на ферме идут плохо, у нас только одна рабочая лошадь, денег постоянно не хватает. Видит Бог, я готов для тебя на все, Элис, но ни лошади, ни денег у меня нет.
Лицо девушки оставалось спокойным, хотя внутри все кипело.
— Может, ты придумаешь что-нибудь, — настаивала она. — Я рассчитываю на тебя, Том. Если ты не поможешь, я не знаю, что со мной будет.
— Из нас двоих придумывала всегда ты, — возразил Том. — Я просто пришел повидаться с тобой, прибежал, как собачка, которой свистнул хозяин, я всегда так делал. Как только стало известно, что аббатство сгорело, я подумал о тебе. А потом, когда прослышал о новой служанке Моры, решил, что это наверняка ты. И сразу явился. Но я не строил никаких планов.
Элис тоже поднялась и стояла рядом с ним, плечо к плечу, очень близко. От него несло затхлым потом, застарелой кровью забитой скотины и прокисшим молоком. Это был запах бедняка, стариковский запах. Она сделала шаг назад. Ее детская привязанность к Тому давно забылась, но ей отчаянно нужен был помощник, иначе ей было не выбраться из отвратительной лачуги Моры. А Том был ее единственным другом. Он взял ее за руку, и она сжалась, подавив желание его оттолкнуть. Он посмотрел ей в лицо. Темно-синие глаза Элис, искренние, как у ребенка, спокойно встретили его взгляд.
— Ты не хочешь меня как мужчину, — внезапно догадался Том. — Ты только подлизываешься, а на самом деле ждешь, чтобы я, как когда-то старая аббатиса, избавил тебя от Моры.
— А что тут такого? — с вызовом спросила Элис. — Я же не могу с ней жить! Если я для тебя что-то значу, Том, ты должен помочь мне уехать. Ты прав, я не хочу тебя как мужчину, мои обеты запрещают мне плотские желания, и я не могу представить себя с мужчиной, с любым мужчиной. Но ты просто необходим мне как товарищ, Том. Без твоей поддержки я даже не знаю, что делать. Мы обещали быть верными друг другу и всегда приходить на помощь, если один из нас будет в нужде или в опасности. Если бы тебе понадобилась помощь, я бы помогла не задумываясь. Если б у меня была лошадь, ты бы никогда не ходил пешком. — Элис помедлила, опустила глаза и откровенно добавила: — Я знаю, эти клятвы устарели. И если бы монастырь стоял сейчас на месте, я была бы там, была бы любимой дочерью аббатисы, сестрой остальных послушниц…
Она замолчала и посмотрела куда-то вдаль, словно ее взору открылся монастырский сад, грядки с травами и склоняющееся к горизонту солнце за тихими деревьями.
— Конечно, я не имею на тебя никаких прав, — очень тихо произнесла она. — Но пойми, Том, мне не к кому больше обратиться. У меня нет никого, кто бы поддержал меня, во всем мире у меня нет ни одного друга, кроме тебя. Если ты не поможешь мне, я обречена жить с Морой в пороке и грязи без всякой надежды.
Том тряхнул головой, словно пытался избавиться от наваждения.
— Не могу собраться с мыслями, — пробормотал он. — Элис, ты просто скажи, чего ты хочешь, что я должен сделать? Тебе известно, что я сделаю это! Ведь я всегда выполнял твои просьбы.
— Найди место, где я могла бы поселиться, — быстро ответила Элис. — Мора ничего не знает, и я не решаюсь уходить дальше Каслтона. Но ты можешь отправиться куда угодно и задавать любые вопросы. Выясни, где есть безопасный монастырь, а потом доставь меня туда. Лорд Хьюго не может свирепствовать по всему северу. Должны быть аббатства, до которых не дотянется его злоба, в Хартлпуле, в Дареме или в Уитби. Найди мне пристанище и отвези туда.