Если вам понравилась книга, вы можете купить ее электронную версию на litres.ru

Фиона Вуд

Дикая жизнь

Посвящается А.Дж. У.


«Ребята, все играть пойдем!
Луна взошла, светло, как днем».

Уильям Кинг, 1708 г.

1

На каникулах, перед началом жуткого семестра, в горном лагере нашей школы произошло два из ряда вон выходящих события.

Моей фотографией заклеили огромный рекламный щит на перекрестке у Сент-Килды.

И я поцеловалась с Беном Капальди.

Как минимум дважды в год моя крестная, известный продюсер в сфере рекламы, приезжает в Мельбурн из Нью-Йорка повидаться с родными и давними друзьями, такими как мы.

Ее имя Биби, как сигнал машины, но мы зовем ее Биб.

Детей у нее нет, поэтому все внимание, которое она могла бы уделять им, достается мне, и если уж совсем начистоту, его не очень-то много. Но это, что называется, «качественное время». И такие же качественные подарки. Особенно это было заметно в моем детстве. Когда мне исполнилось пять лет, она организовала мое усыновление пупса в «Шварце». И сфотографировала меня в «яслях» — у них и вправду продавщиц одевают нянями, — а я потом показывала эти снимки в школе.

Тогда-то и началась моя дружба с Холли. Когда она смотрела на мою куклу Мэгги Макгрегор — у которой была своя бутылочка, памперсы, дизайнерские одежки, свидетельство о рождении и автокресло, — я видела, как в ее душе идет борьба. Между собой боролись ревность-ненависть и восхищение-зависть, и, к счастью для меня, победу одержали восхищение-зависть. С Холли хорошо дружить, но наживать такого врага, как она, опасно.


Мы блаженствовали в домике на пляже, окутанные приятным флером съеденного лимонного кекса с маком и выпитого чая, и болтали о том, что надо бы отыскать мокрые купальники и устроить пронзительно-холодное весеннее купание, и вообще, есть ли у акул предпочтительное время приема пищи? Я валялась на полу, задрав ноги на кресло. Ногти, накрашенные «Титаниумом» — темно-лиловым! — сохли как надо.

Я только что отложила «Отелло», чтобы сыграть разок в «Энгри бердс». Моя сестра Шарлотта, все еще вредина в свои тринадцать, нарочно громко расхохоталась над какой-то эсэмэской — наверное, надеялась, что кто-нибудь из нас спросит, что там смешного. Папа разгадывал какой-то мудреный кроссворд. Мама отвечала на электронные письма на ноутбуке, хоть и считалось, что она на отдыхе. «Венерические болезни не дремлют», — ответила она, когда я напомнила ей, для чего существует отпуск. Жуть.

Раньше она была обычным лечащим врачом, получала все больше каких-то непонятных сертификатов, потом ударилась в политику и сферу общественного здравоохранения, и вот теперь практически правит миром из клиники «Освободим мир от ЗППП» в Фицрое.

Если вам кажется, что есть место, куда еще стыднее приходить к маме на работу, чем в венерологическую клинику, — напрасно, потому что такого места нет вообще.

Но Холли обожает это место. Мы ходили туда после уроков в последний день семестра — срочно понадобились деньги на мороженое, чтобы хватило сил прочесывать «Сейверс» [Savers (англ.) — магазин с низкими ценами, выручка которого идет на благотворительные цели. — Здесь и далее прим. пер.], — а когда вышли оттуда на улицу, какую-то старушку при виде нас аж перекорежило. Холли невозмутимо припечатала ее: «Ну мы хотя бы лечимся».

Биб сидела на уютном диване, обитом красивой тканью в «турецких огурцах» из Гильдии дизайнеров, купленном мамой по ее настоянию лет десять назад, а теперь уже слегка потертом и поблекшем, и листала в сети каталог какого-то модельного агентства, комментируя: «Никакая, никакая, унылая, как с панели, так себе, фу, тощая, никакая…» Потом застонала и вытянула ноги в черных джинсах.

— Куда девались интересные девчонки?

— После вас двоих разбили форму, — отозвался папа, имея в виду Биб и маму. Папе комплименты никогда не даются — он просто не настолько обаятельный.

— Ну спасибочки, — сказала я, думая, что «интересные» — это вообще-то не бог весть что.

Хоть я и не думала обижаться, прозвучало это, наверное, так, что, когда я подняла голову от экрана, все взгляды были устремлены на меня. Да еще перевернутые, ведь я лежала на полу. А когда я расплела ноги и села, меня как будто окружили вспыхивающие лампочки и стрелки. Все по-прежнему смотрели на меня. Таращились во все глаза. А я пожалела, что не промолчала, потому что мама наверняка сейчас вспомнит, что я еще не разгрузила посудомойку, и если у меня есть время валяться здесь, играя в «Энгри бердс» — что по маминой универсальной иерархии задач стоит намного ниже Чтения Обязательной Литературы к Следующему Семестру, — значит, и на посудомойку время найдется, и вообще, я должна помнить, что семья — это сообщество, и чтобы это сообщество функционировало…

Биб поднялась.

— Иди-ка сюда, детка, — позвала она и подвела меня к окну. И присмотрелась ко мне, как-то странно хмурясь и щурясь. — Чем это ты убрала все свои прыщи?

— Роаккутаном, — ответила я. — Только все сохло — кожа, глаза и рот.

— Пока не отрегулировали дозу, — вмешалась доктор Мама.

— А где «арматура», которую ты носила во рту? — продолжала расспросы Биб.

— Сняли на прошлой неделе, — я провела языком по зубам, до сих пор удивляясь, какие они гладкие и скользкие.

— Сними-ка очки.

Я сняла.

— Ты же красавица. Как я раньше этого не замечала?

Потом она сказала, что это был момент истины.

— Может, потому, что тебе был дорог даже темный облик мой, — предположила я, исковеркав «Отелло».

— Вот именно, лапочка, — подтвердила Биб.

— У нее нос острый, как у ведьмы, — заявила Шарлотта.

— Нормальный у нее нос, — возразил папа, которому, похоже, невдомек, что «нормальный» — это почти оскорбление.

— Только если тебе нравятся огромные носищи, которые никто не любит, — возразила Шарлотта.

— У нее есть харизма, — заявила Биб. — Именно это мне и нужно.

— Ты точно про нее говоришь? Про мою сестру? Сибиллу Куинн? — недоверчивый голос Шарлотты стал пронзительным. — Да она же буэ! Полное буэ!

— Не смей так говорить, — заявила мама, которая сама лишь недавно узнала, что значит «буэ», да и то потому, что сама так сказала, вот я и решила объяснить ей. Она ответила: «Да? Какая жалость! А я думала, это что-то вроде необидного способа сказать «страшненькая». Ничего странного, ведь раньше она считала, что «лол» — это «люблю, обнимаю, люблю». И ставила его в подпись ко всем текстам подряд, пока я несколько лет назад не просветила ее.

— Мне не нужны миленькие подделки, я хочу своеобразия. Мне нужна личность! — продолжала Биб.

— Для чего?

— Для запуска в продажу парфюма. На рекламный щит и кампанию в журналах. Jeune Femme Sauvage [Молодая свободная женщина (фр.).], — она рылась в новейшей дизайнерской версии волшебной сумки, куда у нее помещался целый офис. Вытащила фотоаппарат, сфотографировала меня несколько раз и уставилась в экран. — То что надо. Господи, как же ты похожа на свою маму!

— Что, такая же старая и замученная? Бедняжка, — сказала мама.

Мы посмотрели на нее. У мамы высокий лоб, тонкий нос и большой рот (в обоих смыслах). Волосы она не красит. Они подстрижены прямо и причесаны на косой пробор. Такого же цвета, как мои. То есть мышиного. Только она зовет его «крысиным», она ведь такая юмористка. А улыбка у нее правда классная. И она улыбнулась.

— Снимай. Дольше сохранится, — сказала она.

Биб сфоткала меня вместе с мамой. Мы обе улыбались. И я увидела, что, хотя я совсем не старая и не замученная, мы с ней правда очень похожи.

Мама обняла меня и шепнула мне на ухо:

— Посудомойка.