— Он, несомненно, пытается сказать нам, кто он такой. Спасибо вам огромное. И главное, держите меня в курсе малейших изменений.
Она отключает телефон, подносит руку ко лбу. Внезапно раздается голос, от которого она подскакивает:
— Жалко, что вы уже поели. Разве мы не условились встретиться?
Жюли поднимает глаза. Люк Грэхем ставит на стол поднос и садится напротив нее. Она искренне улыбается:
— Вы же отклонили мое предложение. Под предлогом, что у вас «много работы».
— Ах да, извините.
Жюли смотрит на часы. Люк накручивает спагетти на вилку и говорит:
— А у вас сейчас много работы?
— Вчера в травматологию доставили шестнадцатилетнюю девушку… Хотела покончить с собой, потому что, по словам подруги, ее вроде бы изнасиловал отчим.
— Вроде бы! В этом-то вся проблема. Девочка мало что рассказывает, постоянно противоречит сама себе? Она ничего не скажет. Жертвы насилия или инцеста предпочитают хранить молчание либо из чувства стыда, либо из страха наказания…
— Я постараюсь убедить ее. С такими больными проще иметь дело, чем с шестидесятилетними. Два дня назад один тип нанес себе два удара ножом, просто от отчаяния. Не хочет ничего слышать, не выносит психиатров. И наверное, его выпишут сегодня вечером или завтра, как будто бы ничего не произошло.
Люк пожимает плечами:
— Надо смириться, нельзя же их тут оставлять навсегда против их воли. И мест не хватает, и вообще… Вы же знаете.
— Лучше кого бы то ни было.
— Кстати, приходили из службы криминалистического учета, взяли отпечатки у нашего кататоника. Я недавно звонил, у них на него ничего нет.
Жюли показывает ему на свой мобильный:
— Я только что звонила вашему интерну. Судя по всему, больной пробормотал какое-то имя. Бланшар…
Люк размышляет. Лицо кажется ему знакомым, но имя совершенно ничего не говорит.
— Это нам мало чем поможет. Знаете, сколько во Франции Бланшаров…
Люк достает из кармана последнюю фотографию кататоника, внимательно смотрит на нее.
— Подождем до завтра, до теста с ривотрилом. Нас никто не торопит. Возьмите фотографию…
Внезапно психиатр поворачивается к студенту — тот начал храпеть. Люк смеется:
— Надо же, а я ведь тоже спал в этом самом кресле. Господи, как давно это было!
— А вы где работали?
— В отделении у одного старого озлобленного хирурга, который любил оперировать под Бетховена. В операционной никому не разрешалось разговаривать. С тех пор я никогда не слушаю Бетховена.
Жюли уже не хочется уходить, ей хорошо. Она делает глубокий вдох, а потом, указывая на обручальное кольцо Грэхема, говорит:
— А знаете, не будь вы женаты, я пригласила бы вас в настоящий ресторан, где мы не говорили бы о самоубийствах, больных, операционных. Я тут пашу уже полгода и впервые вижу вас без халата.
Люк кладет вилку и отпивает глоток воды. У него перехватывает горло.
— Извините…
Он замолкает, бросает взгляд в сторону телевизора, потом уставляется в пустоту. Жюли чувствует, что в его душе что-то сломалось. Она смущенно пытается встать:
— Простите, если я…
— Я вовсе не против ресторана. Может быть, сегодня вечером? Дежурства нет, очень удачно. Пошли в «Севастополь»? И это я вас приглашаю. Встречаемся там в восемь.
Жюли старается не покраснеть:
— С удовольствием, но я не знаю, где этот «Севастополь». Понимаете, я тут недавно и…
— И мало куда ходите. Не волнуйтесь, я тоже.
Она застенчиво кивает. Люк встает и тоже кладет яблоко в карман.
— Я пришлю вам адрес по мейлу, идет?
— Вы уже уходите? Вы же не поели!
— Я пришел сюда не потому, что хотел есть.
Они долго молча смотрят друг на друга.
— Обещаю, что вечером я приду без халата.
Он уходит не оборачиваясь, почти что бегом. Студент открывает глаза и быстро растирает лицо. Жюли тоже пора уходить. Она выходит, идет на огромную, битком забитую парковку клиники Салангро. Куда ни глянь, всюду машины. Если есть на свете два места, где никогда не будет пусто, так это больницы и кладбища…
Жюли без конца прокручивает в голове фамилию. Бланшар… Увы, слишком распространенная, Люк прав. Она говорит себе, что прежде всего надо посмотреть в телефонном справочнике Ильеса и окрестностей. Потом, если потребуется, она позвонит кое-каким знакомым в полиции, чтобы они посмотрели дела пропавших без вести.
Проведя намеченные на вечер встречи с больными, она заносит в лабораторию Биолилль конверт с образцами крови для анализа на групповую принадлежность. Один из лаборантов, Мартен Плюмуа, когда-то работал в экспертно-криминалистическом отделе полиции в Лилле и разбирается не только в пробирках.
Потом она возвращается к себе в Бетюн. Надо подготовиться к свиданию с Грэхемом. Сегодня вечером ей не хочется думать о людях, попавших в беду. Ей хочется мечтать…
14
Фред на своем фургоне ловко маневрирует на узких улочках Кале, время от времени беспокойно поглядывая в зеркало заднего вида. Он тщательно избегает центра города и основных магистралей, потом выезжает на дорогу, идущую параллельно дамбе в направлении паромного причала.
Алиса судорожно вцепилась в ручку дверцы:
— Вы так быстро едете. Чего вы боитесь?
— Полиции, она нас не очень-то любит.
Справа в канале возле буя останавливается паром компании «Sea France» с надписью «Keep wheel on the West» [«Руль на запад» (англ.).]. На набережной стоят автомобили с английскими номерами, ящики, наполненные под завязку спиртным и сигаретами.
— Здесь каждый день собираются десятки эмигрантов вроде Самсона.
— Как палестинцы в Ливане.
— Нет, тут все иначе. Ты говоришь о Ливане, где в конфликте сам черт ногу сломит, и совершенно не знаешь, что происходит в нескольких километрах от твоего дома?
— Мой отец был очень известным репортером, правда уже давно. Очень известный человек в своей профессии, понимаете? Он ездил по всему миру и находился в Ливане во время войны.
— Был? А что с ним сейчас?
— Он работает дома. У него маленькая фламандская ферма между Аррасом и Лиллем, там есть сарай, коровник на двух коров, сад. Он выращивает овощи, скот, ведет там все хозяйство.
— Папуля решил спокойно пожить после Ливана. А ты давно тут?
— Около года назад я переехала в квартирку в Булонь-сюр-Мер. Раньше жила на ферме.
— Сколько же тебе — двадцать пять, двадцать шесть? И ты всегда жила с родителями?
— Я помогала отцу.
Алиса смотрит на горизонт, потом на вырисовывающиеся вдали берега: там Англия. Они проезжают последние причалы, потом углубляются все дальше в промышленную зону, где стоят химические и металлургические заводы. Запах битума, дым, серые строения. Фред медленно качает головой:
— Нам ни к чему ездить в Ливан. Нищету можно увидеть прямо здесь, в двух шагах от красивых отелей и от пляжа. А в тридцати километрах, там, за морем, — земля обетованная.
Фред едет по набережной вдоль Луары. Его пассажирка с удивлением смотрит на трех иностранцев, забившихся в телефонную будку. Вязаные шапки, перчатки, странная одежда. Фред объясняет, что они ведут переговоры со своими перевозчиками, которые, как правило, находятся в Англии.
— А что вы…
— Прошу тебя, кончай «выкать». Здесь никто ни к кому на «вы» не обращается.
— Простите… Я хотела спросить, что ты делаешь с этими беженцами?
— Они тут задерживаются в среднем недели на три. А мы, наши объединения, помогаем чем можем. Еда, одежда, помыться, первая помощь, если надо. Мы не поощряем незаконные перевозки или иммиграцию, но нельзя же их бросить, понимаешь?
Фургончик останавливается возле сгоревшего торгового павильона рядом с железнодорожными путями, на которых стоит множество мужчин и женщин.
— Подождем здесь. Они называют это место «хижиной». Скоро добровольцы начнут раздавать горячую еду. Соберутся все беженцы. И если среди них будет Самсон, я увижу.
Он включает старую автомагнитолу, ловит станцию «Ностальжи». Песня «Море» Шарля Трене. Если бы Трене знал, на что похоже сегодняшнее море! Алиса легко проводит по стеклу пальцами с коротко подстриженными ногтями.
— С удовольствием бы занималась таким делом. Помогала бы людям…
— Я не только в объединении вкалываю, еще я работаю в больнице в Кале.
— Ты врач?
— Техническое обслуживание. Ну, ты понимаешь, уборка помещений и всякого дерьма, когда все спят… Везде кто-то стрижет лужайки, а кто-то играет на них в гольф. Угадай, к какому разряду я отношусь.
Фред задумчиво катает в пальцах сигарету.
— А в чем конкретно твоя проблема? Ну, я имею в виду провалы в памяти?
— Понятия не имею.
— Мне ты можешь доверять. Я уже привык выслушивать недомолвки и недоговорки, я, если можно так сказать, человек, к которому идут за последней надеждой. И это не вчера началось.
Алиса не разжимает губ. Фред пытается разговорить ее:
— Я читал психологические романы, жизненные истории. Когда речь идет о психиатрии, всегда ищут связь с детством. Взять моего папашу — он мне навешивал таких оплеух, ты себе представить не можешь. — Он вздрагивает, потирает левое предплечье, потом продолжает: — Наверное, если целый день плющить сталь на заводе «Юзинор», у рабочего человека крыша съезжает. Но тогда меня это особо не волновало. Во всяком случае, мне так кажется. Я же выгляжу нормальным, да?