— Вы помните уроки математики?
— Нет. Ни математику, ни историю…
— Совсем ничего не помните?
— Совсем ничего. Я даже не могу вам сказать, как звали учителей.
— На сегодня у меня еще два вопроса, Алиса. Почему отец позволил вам обратиться к психиатру, если он был против?
— До того как прийти к вам, я была на краю пропасти, у него не оставалось выбора… Потому что если бы я не, я не…
— Вы бы причинили себе зло?
— Думаю, да…
— …И последний вопрос. А вы знаете, почему он выбрал именно меня, чтобы лечить вас?
— Совсем не знаю. Наверное, потому, что вы хороший психиатр. Самый лучший…
Самый лучший психиатр… Люк со вздохом выключает магнитофон. Вдруг раздается стук в дверь.
— Иду!
Он отпирает и тут же распахивает дверь. И широко открывает глаза от удивления.
— Привет, доктор… Надо же, какой ты красивый.
Перед ним в дверном проеме стоит молодая женщина. Серая куртка, сиреневый шарф, волосы собраны в пучок.
— До… Доротея?
Не дожидаясь приглашения, Доротея Дехане входит и захлопывает за собой дверь. Она закуривает, сжимая в руке зажигалку. Погода на улице изменилась. Идет дождь, оставляя на асфальте неровные круги.
— Не представляешь, как трудно стрелять сигареты на улице, особенно под дождем. В лицее было проще. Ребята там никогда не отказывали, и ты знаешь почему. Он тебе даст сигаретку, а ты ему позволишь залезть в трусики… У тебя выпить не найдется?
— Чего вы хотите?
Она садится в кресло, как будто у себя дома. Грэхем не двигается.
— Простите, Доротея, но я должен уйти.
Она выдыхает дым через нос и всем своим видом выражает нетерпение.
— Ладно, теперь о серьезном. В квартире Алисы, в душевой кабине, я кое-что нашла. Кое-что странное…
Люк Грэхем отходит, смотрит в окно, опускает жалюзи и зажигает лампу.
— Что значит «кое-что»?
Доротея встает. Откинув перед зеркалом прядь темных волос со лба, она щелкает пальцами с длинными накрашенными ногтями. Потом резко оборачивается и гасит сигарету в пепельнице на ножке.
— Что значит? Блузку, всю в крови.
Люк чувствует, как у него обрывается сердце.
— Вы шутите?
— Что, похоже? Мой отец в Лилле, в больнице Салангро. Его выпишут сегодня вечером или завтра. Врачам он рассказывает, что дважды ударил себя ножом в грудь — пытался покончить с собой. В тот же вечер, когда вы проводили тестирование.
Люк Грэхем не может скрыть изумление. Он вспоминает рассказ Жюли. Попытка самоубийства. Значит, это был Клод Дехане.
— Чушь! Это неправда!
— Он убежден, что это я на него напала. Что случилось на тестировании? Что ты сделал с моей сестрой?
— После теста визуальной стимуляции Алиса очень плохо себя почувствовала, чуть не потеряла сознание. Мне не удалось поговорить с ней, она замкнулась. Она выбежала из лаборатории, промчалась через приемное отделение и уехала на машине, а я так и остался смотреть ей вслед. Я два дня пытался связаться с ней, но безуспешно. Однако прошлой ночью она оставила мне сообщение на автоответчике, это меня обнадеживает.
Он прикрывает глаза.
— А вы считаете, что это сделала Алиса?
Доротея снова щелкает пальцами:
— Ну, может быть, Берди. Тот самый, которого ты вытащил из ее головы во время тестирования. Я же тебя предупреждала — он может напасть.
Люк внимательно смотрит на нее:
— Я не могу найти ни диск с записью тестирования, ни фотографии — ваши, Алисы, других больных… Вечером после тестирования кто-то проник в дом.
— И что это значит? Ты меня считаешь воровкой? А почему меня, а не Алису?
— Она не знает, где я живу. А вот вы — я знаю, вы за мной следите, ходите перед моим домом, часто бываете в моем саду. Хватит наблюдать за мной, Доротея. Это ни к чему не приведет.
Девушка подходит ближе и смотрит ему прямо в глаза:
— Неправда, это поможет узнать, что ты там вытворяешь с моей сестрой…
Люк Грэхем вздыхает:
— Я хочу только одного — вылечить ее.
Доротея ходит взад-вперед. Теперь она выглядит обеспокоенной.
— Знаешь, отец не хочет неприятностей с полицией и не хочет, чтобы кто-то заглядывал во внутренний мирок Алисы. Поэтому он ничего не скажет. Но когда он выйдет из больницы, то может начать сводить счеты. Прежде всего с тобой. Думаю, отец тебя здорово не любит. И это еще мягко сказано.
Она мрачно смотрит на него:
— Отдай мне мой дневник. Я боюсь, что все это плохо кончится, я не хочу проблем. Я завяжу со всем, не буду больше прятаться. Мне это все осточертело.
Люк с силой трет лоб. Доротея, в отличие от Алисы, существо горячее, ее голыми руками не возьмешь.
— Сейчас вы не можете меня подвести, я должен дойти до конца. Ради вас и ради Алисы. Мы почти у цели, Доротея.
— Я сказала: мой дневник.
Люк подходит к ящику и протягивает ей стопку исписанных листов. Доротея стискивает зубы.
— Это… это ксерокс! Плевать я хотела на ксерокс! Отдай оригинал!
— Он не здесь, а на работе.
Он кладет руку ей на спину, подталкивает к двери.
— Послушайте, Доротея, я обещаю скоро заняться вами. Я придумал, как рассказать вашей сестре о том, что вы живы, не навредив ей еще больше. Но надо сделать то, о чем мы договорились, надо дойти до конца. А когда у Алисы восстановится память, все будет хорошо.
Она грозит ему пальцем:
— Только поосторожнее, ладно? Я не очень-то люблю Алису, но не могу видеть ее в таком состоянии, она же совершенно с катушек съехала. Это моя сестра.
И она уходит, такая же, как всегда: прямая, гордая. Ее машина резко трогается с места.
Оставшись один, Люк берет забытый ею сиреневый шерстяной шарф и утыкается в него носом. Можно сказать, что весь мир ополчился против него. Если Доротея и Мирабель испугаются, дорога к исцелению станет еще труднее. Год лечения может пойти насмарку.
«Думаю, отец тебя здорово не любит. И это еще мягко сказано». Люку становится не по себе. Он никогда не видел Клода Дехане, но много слышал о нем. И он знает, что этого человека все должны бояться.
18
Доротея, по-прежнему вне себя от злости, резко тормозит машину где-то за городом, отъезжает на обочину и смотрит на листки бумаги, лежащие на пассажирском сиденье. Ее личный дневник, описание трех лет ее жизни. Она сожалеет обо всем, она сожалеет о том, что встретилась с Люком Грэхемом, она сожалеет о том, что сказала об отце и своей жизни на ферме.
Она чувствует, что пропала. Ей не следовало доверять свой дневник Грэхему, не следовало так открываться перед ним. Если отцу каким-то образом станет известно о существовании этих записей и о том, какие тайны они скрывают, то…
Она вынимает из-под сиденья зажигалку, собирает листки в стопку, выходит из машины и отходит в сторону. Это тоже надо сжечь. Обязательно.
Она подносит огонек к бумаге, и та сразу вспыхивает. Наблюдая за тем, как обгоревшие листки разлетаются, словно бабочки, она думает о собственной жизни. Ей тоже хотелось бы улететь, снова увидеть городские огни. Ей кажется, что она пропустила все на свете.
Она зажигает последнюю сигарету, которую стрельнула у прохожего. Зрелище исчезающих страниц успокаивает, но это лишь копии, а оригиналы по-прежнему остаются в кабинете психиатра. Надо как можно скорее получить их. Она до сих пор боится отца. Даже когда он в больнице. Даже если его запрут в самую глухую темницу, ничего не изменится.
Она уходит, а огонь пожирает следы ее прошлого.
Бумага чернеет, но на двух страницах, которые вот-вот прекратят свое существование, еще можно прочесть:
...7 июля 1995 года
Дорогой дневник!
Ого! Я увидела, что последний раз сделала запись в начале мая! Неужели меня не было так долго? Не волнуйся, я все наверстаю. Когда тебе почти тринадцать, у тебя есть много чего рассказать, но совсем нет на это времени.
Папа все время ходит по участку, что-то считает, рассчитывает, записывает. Я немного порылась и нашла в кармане его охотничьей куртки чертеж. Он собирается купить на рынке двух коров и построить для них коровник. Боюсь, что наш дом превратится в настоящую ферму. Да, сейчас папа все время что-то покупает. Новенький морозильник, новый телевизор и один из самых современных телефонов, с кнопками, просто гениальный! Он объяснил, что после несчастья с мамой мы получим какие-то деньги, ну и тем лучше для всех нас, может быть, у меня будет новый велосипед.
Конец ознакомительного фрагмента