— А как бы вы сами это объяснили?
— Да откуда мне знать! Я никогда не думал об этом. Довольно унизительно выслушивать такое.
— Возможно, у меня найдется объяснение. Запах мог быть в другом месте, в шкафу, что находится не у вас дома, а там, где вы оставляете ваш костюм человека с кругами.
— Костюм человека с кругами? Но у меня нет такого костюма! Было бы смешно, если бы у меня был специальный костюм для этого. Нет, повторяю вам, нет, комиссар. Впрочем, ваши свидетели должны были сказать вам, что я был одет совершенно обычно, как сегодня. Я ношу всегда примерно одно и то же: фланелевые брюки, белую сорочку, куртку из саржи и плащ. Я почти никогда не одеваюсь по-другому. Какой интерес мне был бы, выйдя из дому в саржевой куртке, пойти куда-то «в другое место», чтобы там надеть другую саржевую куртку, да еще дурно пахнущую?
— Вот и я никак этого не пойму.
У Ле Нермора снова появилось страдальческое выражение лица, и Данглар опять рассердился на Адамберга. Ведь, в сущности, комиссар был не настолько злым, чтобы так мучить старика.
— Рад бы вам помочь, но вы слишком много от меня хотите! — Голос Ле Нермора срывался на крик. — Я не способен разобраться ни в истории с запахом, ни в том, почему это вас так интересует.
— Может статься, это не так уж и интересно.
— В конце концов, вполне возможно, что, рисуя круги, я торопился и сильно волновался, и поэтому от меня шел «запах страха». В конце концов, это возможно. Говорят, такое бывает. Когда я вбегал в метро, я был весь в поту.
— Не важно, забудьте об этом, — сказал Адамберг, рисуя что-то уже не на бумаге, а на самом столе. — Меня иногда донимают несуразные навязчивые идеи. Я сейчас отпущу вас, господин Ле Нермор. Надеюсь, в деревне вы обретете покой. Иногда так случается.
Покой в деревне! Раздраженный Данглар шумно выдохнул. Так или иначе, но сегодня его раздражало в комиссаре буквально все: его бессмысленные уловки, бесполезные расспросы, банальные слова. Ему захотелось сию же секунду выпить стаканчик вина. Но еще слишком рано. Неприлично рано. Господи, только бы удержаться.
Ле Нермор печально улыбнулся им, и Данглар, решив подбодрить его на прощание, крепко стиснул ему руку. Но безвольная рука Ле Нермора не ответила на пожатие. «Все, он пропал», — подумал Данглар.
Адамберг поднялся и пошел посмотреть, как Ле Нермор идет по коридору, с портфелем под мышкой, ссутулившийся и исхудавший.
— Бедняга, — вздохнул Данглар, — он конченый человек.
— Я предпочел бы, чтобы у него оказался диабет.
До обеда Адамберг читал «Идеологию и общество в эпоху Юстиниана». Данглар, измотанный до предела, как и его жертва, поединком с человеком, рисующим синие круги, мечтал, что Адамберг наконец перестанет думать об одном и том же и снова займется расследованием, только другими методами.
Инспектор настолько пресытился общением с Огюстеном-Луи Ле Нермором, что ни за что на свете не согласился бы прочесть ни единой строчки из его книги. При каждом слове ему постоянно мерещилось бы лицо с неопределенными чертами и упорный взгляд грязно-голубых глаз старика византолога, явившегося упрекнуть его за чрезмерное рвение. Данглар зашел в кабинет комиссара около часа дня. Адамберг продолжал читать. Инспектор вспомнил, как шеф когда-то объяснял ему, что читает все слова подряд, не пропуская ни одного. Адамберг не поднял головы, но, судя по всему, услышал, как вошел Данглар.
— Данглар, вы помните модный журнал, обнаруженный в сумке госпожи Ле Нермор?
— Тот, что вы листали, пока мы сидели в фургоне? Он, должно быть, еще в лаборатории.
Адамберг позвонил и попросил принести ему журнал, если он больше не нужен экспертам.
— Вас что-то смущает? — спросил его Данглар.
— Не знаю. Меня смущают как минимум три вещи: запах гнилых яблок, милый доктор Жерар Понтье и этот журнал мод.
Спустя немного времени Адамберг позвал Данглара к себе. Он держал в руке маленький листок бумаги.
— Это железнодорожное расписание, — проговорил Адамберг. — Через пятьдесят пять минут отходит поезд на Марсильи — там родина доктора Понтье.
— Но что вам не нравится в докторе?
— То, что он мужчина.
— Опять эта история?
— Данглар, я вас предупреждал, я медлителен. Как вы думаете, вы успеете на этот поезд?
— Сегодня?
— Да, если сможете. Я хочу знать все о нашем милом докторе. В Марсильи вы найдете тех, кто был с ним знаком в молодости, еще до того момента, когда он уехал в Париж и занялся практикой. Расспросите их. Я хочу знать. Все. Что-то мы упустили.
— Вы хотите, чтобы я расспрашивал людей, но как я буду это делать, если понятия не имею, что вы ищете?
Адамберг покачал головой:
— Поезжайте туда и задавайте все мыслимые и немыслимые вопросы. Я в вас верю. И не забудьте мне позвонить.
Адамберг попрощался с Дангларом и с совершенно отсутствующим видом отправился на поиски какой-нибудь еды. Он жевал холодный завтрак по дороге в Национальную библиотеку.
Когда он вошел туда, его потрепанные черные брюки и рубашка с закатанными по локоть рукавами произвели не самое благоприятное впечатление. Он показал удостоверение и заявил, что хочет oзнакомиться со всеми имеющимися в наличии произведениями Огюстена-Луи Ле Нермора.
Данглар очутился на вокзале в Марсильи в десять минут седьмого. Посетители начали собираться в кафе на стаканчик белого вина. Всего в Марсильи было шесть кафе, и Данглар наведался в каждое, встретив там немало стариков, которым было что рассказать о Жераре Понтье. Однако то, о чем они говорили, не представляло для Данглара никакого интереса. Он скучал, слушая истории из жизни юного Жерара, тем более что не находил в них ни одной сколько-нибудь существенной зацепки. Ему казалось, что полезнее было бы собрать сведения о медицинской карьере доктора Понтье. Мало ли что могло произойти: эвтаназия, неверный диагноз… Ведь столько всего случается! Но Адамберг просил его не об этом. Комиссар послал его сюда, где ни одна живая душа ничего не знала о докторе Понтье с тех пор, как тому исполнилось двадцать четыре года.
В десять часов вечера, опьянев от местного вина и не получив никакой существенной информации, он в полном одиночестве брел по улице. Ему не хотелось возвращаться в Париж с пустыми руками. Он решил предпринять еще одну попытку хотя его совсем не радовала перспектива остаться ночевать в Марсильи. Он позвонил детям и пожелал им спокойной ночи. Хозяин последнего кафе дал ему адрес местного жителя, сдававшего комнаты, и Данглар отправился туда. «Местным жителем» оказалась пожилая дама, тут же угостившая его стаканом вина. Глаза старой женщины смотрели на Данглара так ясно и живо, что у него возникло желание поделиться с ней всеми своими тревогами.
Всю неделю Матильда пребывала в угнетенном состоянии, но никому об этом не говорила. Началось все с того, что она услышала, как Шарль возвращается домой; было половина второго ночи, а наутро стало известно об убийстве еще одной женщины. Когда наступил вечер, Шарль, злой как черт, принялся высмеивать всех и вся, чтобы только избежать объяснений. Ее терпение лопнуло, и она выставила его вон, предупредив, что он сможет вернуться только после того, как успокоится. Он очень тревожил ее, что уж там скрывать. А Клеманс той же ночью вернулась еще позже, вся в слезах, совершенно разбитая. Целый час Матильда безуспешно пыталась привести ее в чувство. Клеманс была взвинчена до предела, но признала, что ей необходимо кое-что изменить в жизни и сделать передышку, временно прекратив давать объявления. Эти объявления совсем лишают ее сил. Матильда одобрила ее решение и отослала в «Колюшку» собрать чемодан и немного отдохнуть перед дорогой. Утром она услышала, как
Клеманс тихонько спускается по лестнице, стараясь никого не разбудить, и подумала: «Впереди четыре спокойных дня». Теперь она упрекала себя за такие мысли. Клеманс обещала в среду вернуться в «Колюшку», чтобы закончить сортировку диапозитивов.
Наверное, она предчувствовала, что ее приятельница-портниха не позволит ей остаться надолго. У старушки Клеманс всегда был ясный ум. «Интересно, сколько ей лет на самом деле?» — гадала Матильда. Шестьдесят, семьдесят, а может, и больше. Однако ее темные глаза с красными веками и остренькие зубки давали весьма смутное представление о ее возрасте.
Всю неделю прекрасное лицо Шарля кривилось мерзкими злобными гримасами, а Клеманс не вернулась к обещанному сроку. Неразобранные диапозитивы валялись по всему столу. Шарль первым сказал, что исчезновение Клеманс внушает беспокойство, однако было бы совсем неплохо, если бы старушка нашла себе в поезде какого-нибудь мужчину, побежала бы за ним и позволила себя укокошить. От таких предположений Матильда пришла в ужас. В пятницу вечером, видя, что землеройка все не возвращается, она совсем было уже решилась начать ее поиски и позвонить той портнихе.
И тут Клеманс внезапно вернулась. «Черт побери», — процедил Шарль, расположившийся на диване в гостиной Матильды и читавший книгу, набранную брайлем, легонько прикасаясь пальцами к строчкам. И все равно Матильде стало спокойнее на душе. Потом она вдруг словно впервые увидела этих двоих, прочно обосновавшихся в ее квартире: он вальяжно растянулся на ее диване, бросив белую трость на ковре; она, в неизменном черном берете, нервно сдирает с себя нейлоновое пальто. И тут Матильда подумала, что в ее доме что-то неладно.