— В следующий раз тебе скажу, — пообещала Сэди мальчику, не уверенная, а будет ли этот следующий раз.
— До встречи, — кивнул он.
— Кто твой маленький приятель? — спросила Шарин, выходя с дочерью в коридор.
— Просто мальчик, — пожала плечами Сэди и оглянулась на Сэма, с головой ушедшего в игру. — Он милый.
В приемном покое им снова повстречался медбрат, и Сэди поблагодарила его за разрешение побыть в игровой комнате. Медбрат широко улыбнулся Шарин — не так часто в наши дни встречаются воспитанные дети.
— В ней, как я и сказал, никого не было?
— Нет, там был мальчик. Сэм… — Сэди запнулась, так как не знала фамилии Сэма.
— Там был Сэм? — несказанно удивился медбрат.
Сэди испугалась: не нарушила ли она случайно какие-нибудь неписаные больничные правила, запрещавшие находиться в одной игровой комнате с больным ребенком. С тех пор как у Алисы обнаружили рак, эти правила только множились.
— Да, — жалобно пискнула Сэди. — Мы болтали и играли в «Нинтендо». Мне кажется, я нисколько ему не мешала.
— Сэм? — уточнил медбрат. — С курчавой головой и в очках. Этот Сэм?
Сэди кивнула.
— Мне надо поговорить с твоей мамой.
Шарин отослала дочку к Алисе. На душе у Сэди заскребли кошки.
— Похоже, я влипла, — произнесла она, входя в палату.
— И что ты отчебучила на сей раз? — хмыкнула сестра.
Сэди повинилась в своем возможном проступке.
— Они же сами разрешили тебе поиграть в этой комнате, — рассудительно произнесла Алиса, — значит, ты не сделала ничего плохого.
Сэди присела на кровать, и Алиса принялась заплетать ей косы.
— Я более чем уверена, что медбрат хотел поговорить с мамой не о тебе, а обо мне. Ты его знаешь?
— Нет, сегодня впервые увидела, — покачала головой Сэди.
— Тогда не переживай, малышка. Когда взаправду влипнешь в какую-нибудь переделку, заливайся горючими слезами и тверди, что у твоей сестры рак.
— Прости меня за берет.
— Какой берет? Ах тот. Это ты меня прости. Не знаю, что на меня нашло.
— Наверное, лейкемия? — усмехнулась Сэди.
— Дизентерия, — поправила ее Алиса.
По дороге домой Шарин ни словом не обмолвилась об игровой комнате, и у Сэди отлегло от сердца — беда миновала. Слушая по радио новости о столетнем юбилее статуи Свободы, она думала, как бы себя чувствовала статуя Свободы, окажись она настоящей женщиной. Вероятнее всего, ужасно. Все эти люди, толкущиеся внутри, рвущие тебя на части, словно интервенты, сосущие твою кровь, словно вши, изнуряющие тебя, словно гниды или раковые клетки. Сэди аж передернуло от этой мысли, и она обрадовалась, когда мама выключила радио.
— Ты общалась с этим мальчиком в игровой комнате?
«Началось», — вздохнула про себя Сэди.
— Да, — тихо ответила она. Они как раз проезжали Коритаун, и она напряженно таращилась в окно, стараясь углядеть пиццерию «Дон и Бон: домашняя пицца, как в Нью-Йорке». — Меня накажут?
— Разумеется, нет. С какой стати тебя наказывать?
А с такой, что с недавних пор одиннадцатилетняя Сэди, по мнению взрослых, постоянно напрашивалась на неприятности. Что бы она ни делала, все вызывало у них бурю негодования. Вечно-то она несла всякий вздор, слишком шумела или требовала чего-то запредельного. Но ничего запредельного в ее требованиях не было. Она просто хотела, чтобы ей уделяли внимание, чтобы ее любили и не морили голодом. Ведь раньше все это доставалось ей без слез и истерик. А теперь даже больная сестра не служила ей оправданием.
— В том-то и дело, что ни с какой.
— Медбрат сообщил мне, что мальчик попал в ужасную автомобильную аварию, — продолжала Шарин, — и за последние полтора месяца никому не сказал и пары слов. Его мучают страшные боли, и, вероятнее всего, он еще долго будет возвращаться в больницу. Медбрата поразило, что мальчик разговорился с тобой.
— Да ну? А по мне Сэм вполне нормальный.
— Как только они не пытались вовлечь его в разговор! Водили его к терапевтам, приглашали его друзей, членов семьи. Напрасно. О чем вы с ним беседовали?
— Да в общем-то ни о чем… — Сэди задумалась, припоминая. — В основном об играх.
— Я не собираюсь на тебя давить, — не слушая ее, разглагольствовала мать, — но медбрат спрашивал, не захочешь ли ты завтра приехать в больницу, чтобы снова пообщаться с Сэмом.
Не дав дочери раскрыть и рта, Шарин поспешно добавила:
— Чтобы подготовиться к бат-мицве, которая у тебя пройдет в следующем году, тебе необходимо поработать на благо общества. Уверена, что посещение больного мальчика зачтется тебе как благотворительность.
Играть с кем-то в паре — все равно что испытывать судьбу. Все равно что открыть другому сердце и душу, зная, что в любой момент он может тебя предать. Так собаки валятся на спину, обнажая незащищенный живот, словно бы говоря: «Я полностью доверяю тебе. Не обижай же меня». Так те же собаки умильно слюнявят человеческие руки пастями, в которых сверкают острые клыки. Играть в паре — значит доверять своему партнеру. Значит любить его. Через много-много лет Сэм выскажет эту спорную мысль в интервью «Котаку» — сайту, посвященному компьютерным играм, — такими словами: «Игра вдвоем — самое интимное переживание в нашей жизни. Никакой секс с игрой вдвоем не сравнится». «Разумеется, не сравнится, — тут же взорвался издевками интернет, — если у тебя никогда не было хорошего секса. Чувак, да по тебе дурдом плачет!»
Назавтра Сэди вернулась в больницу и продолжала возвращаться в нее вновь и вновь во все те дни, когда Сэм чувствовал себя вполне здоровым, чтобы играть, и слишком больным, чтобы ехать домой. Игра сплотила их. Они стали настоящей командой. Дух соперничества возбуждал их, и в то же время, сражаясь и убивая друг друга, они делились незамысловатыми историями своих пока еще коротких жизней. В конце концов Сэди узнала все про Сэма, а Сэм — все про Сэди. Или им так казалось. Сэди, посещавшая компьютерный класс, учила Сэма программировать на Basic, а Сэм учил ее рисовать: штриховке, перспективе, контрастности. В свои двенадцать лет он уже создавал поразительные эскизы.
После аварии Сэм увлекся изображением запутанных лабиринтов в стиле Маурица Корнелиса Эшера. Психолог всячески поощряла его, понимая, как важно Сэму время от времени погружаться в иной мир и забывать о мучившей его физической и душевной боли. Она надеялась, что, блуждая по рисованным лабиринтам, Сэм когда-нибудь обязательно найдет выход из тупика, в который завела его жизнь. Она ошибалась. Сэм создавал лабиринты ради Сэди. Исключительно ради Сэди. Прощаясь, он постоянно совал ей в карман рисунки.
— Это для тебя, — ворчал он. — Так, чепуховина. Захвати его с собой в следующий раз, чтобы я разобрался, что тут да как.
Позже Сэм признается, что лабиринты стали его первой попыткой написать игру. «Лабиринт, — скажет он, — та же видеоигра, но доведенная до совершенства».
Спорная мысль, к тому же отдающая самомнением и хвастовством. А вот те лабиринты… Те лабиринты были только для Сэди. Невозможно создать игру, не имея представления о человеке, который станет в нее играть.
Уходя от Сэма, Сэди украдкой подсовывала дежурной медсестре на подпись «Дневник добрых дел». Обычную дружбу не измерить часами, но «Дневник» скрупулезно подсчитывал время, в которое Сэди дружила с Сэмом.
Их дружба длилась уже несколько месяцев, когда бабушка Сэди, Фреда, впервые озадачила внучку вопросом, действительно ли та творит благое дело. Фреда Грин нередко подвозила Сэди к больнице повидаться с Сэмом. С волосами, обвязанными шелковым цветастым шарфом, она разъезжала на красном, произведенном в Америке кабриолете, и непременно, если позволяла погода (а погода в Лос-Анджелесе обычно позволяла), откидывала верх автомобиля. Миниатюрная бабушка, обгонявшая одиннадцатилетнюю внучку в росте всего на пару сантиметров, одевалась с изумительным вкусом. Покупную одежду она презирала и раз в год летала в Париж, чтобы сшить на заказ белоснежные блузки, светло-серые брюки и свитера из кашемира или букле. Из дому она выходила только при полном параде: опрысканная духами с запахом гардении и обвешанная жемчугами, с алеющей на губах помадой, изящными, поблескивавшими на запястье золотыми часиками и неизменной, свисавшей с плеча шестигранной кожаной сумкой. Сэди считала ее самой элегантной бабушкой в мире. Однако Фреда была не только бабушкой Сэди, но и безжалостной акулой бизнеса, бороздившей просторы лос-анджелесского рынка недвижимости и никому не дававшей спуску на деловых переговорах.
— Послушай, Сэди, — произнесла она, ведя машину с западной оконечности города в восточную, — я несказанно рада возить тебя в больницу.
— Спасибо, бабуль. Я это ценю.
— Но я подумала над тем, что ты мне сказала, и мне кажется, этот мальчик мог бы стать для тебя настоящим другом, а не просто приятелем, с которым ты цацкаешься из милости.
Раскисший от воды «Дневник» предательски выглянул из учебника математики, и Сэди затолкала его поглубже.
— А мама говорит, в этом нет ничего плохого, — набычилась Сэди. — И медсестры, и доктора с ней согласны. На прошлой неделе его дедушка обнял меня и угостил куском пиццы с грибами. Не понимаю, что не так.