Но если цель театра — развлечение, то ментальный театр ставит диагноз и исцеляет.

И опыты приносили результат. Я почти никогда не оставалась посмотреть, но в ту ночь я вспоминала спектакль, который видела сама. Пациентом был вдовец средних лет, дважды пытавшийся лишить себя жизни (во второй раз он получил страшные ожоги) из-за смерти младшей дочери при пожаре, виновником которого он несправедливо почитал себя. Корридж и Харвилл соорудили декорации, обозначавшие горящий дом, и поручили роль дочери одиннадцатилетней актрисе. Девочка играла с надувным мячом красного цвета, потом целовала отца, прощалась с ним, полностью обнажалась и укладывалась в маленький гроб посреди сцены, а пациента просила спеть ей колыбельную. Я до сих пор вижу этого мужчину под гипнозом, вижу, как он, шатаясь, подходит к гробику, нежно его оглаживает, встает на колени и начинает петь.

Мне никогда не забыть ни этого надтреснутого голоса, ни мелодии этого тихого «баю-бай». Я поняла, что отец наконец прощается со своей дочкой. Навсегда.


       Спи спокойно, с ангелами спи. День счастливый будет впереди…

Ему стало лучше.

Он принял свою невосполнимую утрату. Он научился ценить других своих детей — тех, что оставались с ним.

Да, медицина может быть неприятной — ампутации, которые так нравятся доктору Поттеру, голая девочка в гробу, — и все-таки она делает наше страдание более переносимым.

Несмотря ни на что и даже при всей эффективности метода, мне не нравится, когда людей без одежды выставляют напоказ (если только не на сцене), а особенно это касается маленьких девочек, какой бы действенной ни была эта терапия. Я помогаю, если таков мой долг, как помогала бы при хирургических операциях, но я не из тех, кто смешивает зрелище с такой серьезной и уважаемой профессией, как моя.

Моряк, которого я когда-то любила, Роберт Милгрю, любил повторять: «Дурой родилась, так дурой и помрешь».

Он уже умер. Я так и живу дурой.

Размышляя о подобных вещах, я, видимо, заснула, потому что проснулась от удара по моему достославному носу. Я вздрогнула, увидев перед собой шляпу-цилиндр.

Шляпник и его нож для бумаг!

Но это была всего-навсего книга, «Приключения Алисы в Стране чудес», которую я уронила из рук себе на лицо, когда засыпала. Книга была распахнута на рисунке со Шляпником.

2

— Добрый и, кажется, тревожный день, мисс Мак-Кари, — приветствовал меня из постели мой пациент на следующее утро, когда я принесла умывальные принадлежности. — С радостью замечаю, что, хотя сон пришел к вам и не сразу, в конце концов вам удалось отдохнуть и вы чувствуете себя хорошо.

— Вы все правильно угадали. Объяснение простое, сложное или за пределами человеческого понимания? — поинтересовалась я, раздевая моего пациента.

— Из разряда простейших: вы расстегиваете пуговицы на моей рубашке слегка неловко, что в вашем случае всегда указывает на нетерпение или недостаток сна, но первую возможность я отверг, ибо ваш голос, когда вы поздоровались от двери, был весел, как у щегла, а это свидетельствует, что, каким бы кратким ни был ваш сон, у вас все-таки получилось отдохнуть. И вот еще: тучи, закрывавшие ваш горизонт, понемногу рассеиваются…

— Позвольте и мне кое-что угадать о вас, — вмешалась я, снимая с моего пациента ночную рубашку. — Вы всю ночь проспали как бревно.

Раздался тихий самодовольный смех.

— Дорогая мисс Мак-Кари, вы когда-нибудь пробовали складывать птичек из бумаги? Меня обучил этому искусству смотритель из пансиона в Сассексе. Это простейшее дело, если ты знаешь точную последовательность, но если ее не знать, сложить птичку весьма затруднительно. А вам ничего не известно про углы, складки и технику создания моих маленьких птичек, так что даже не пытайтесь мне подражать. На самом деле я провел ужасную ночь, размышляя о невероятной загадке его преподобия, к которой теперь добавился сбывшийся кошмар с кроликом. Кстати говоря, не сочтите за труд, перестаньте наконец горевать, разглядывая мой шрам, и сходите, пожалуйста, проверить, как чувствует себя наш гость. Это человек устоявшихся привычек, так что, если он до сих пор не проснулся и не занят утренним туалетом, мы сможем заключить, что ночь его прошла даже хуже, чем моя.

Эти слова действительно заставили меня оторвать взгляд от шрама.

— Вы хотите сказать… ему приснился новый кошмар?

— Весьма вероятно. Я даже слышал, как ночью он стонал и всхлипывал.

Страшно было подумать, что такие сны приходят к Кэрроллу в «нашем Кларендоне». Но я удержалась от порыва немедленно броситься в комнату Кэрролла.

— Первым делом — первое дело, как говорил мой отец. — И я приступила к мытью.

— Я уверен, что ваш отец говорил и куда более интересные вещи, не используйте его как предлог, — проворчал мистер Икс: его задело, что я не бросилась за брошенной им костью немедленно. — Признайте, вам трудно меня покинуть, когда я раздет.

Я с удовольствием провела мыльной губкой по его губам — это был гораздо более весомый аргумент, чтобы заставить моего пациента умолкнуть. Одев мистера Икс, я пересадила его в кресло. Грузчики на первом этаже продолжали шуметь, мистер Икс поморщился:

— Сладкая музыка Кларендона. Это то, о чем я думаю?

— Не знаю, о чем вы думаете, но это рабочие, нанятые доктором Понсонби для расчистки подвала — как мне кажется, чтобы устроить там ментальный театр.

— Прекрасно, прекрасно. Уже известно, когда прибудет сэр Оуэн?

Сьюзи, дрожа от возбуждения, поведала мне утром, что Понсонби вскорости всех нас известит, — так я и передала моему пациенту, а тот в ответ потер маленькие ручки и еще раз попросил меня удостовериться, что Кэрролл спит. В тот день жизнь Кларендона двигалась в лихорадочном темпе. Я оставила ведро с водой возле комода, вышла, несколько раз постучалась в дверь Кэрролла и не получила ответа.

Я решила открыть дверь.

В комнате царил полумрак, шторы до сих пор не были раздвинуты. Слышалось тиканье маленьких, но пронзительных часов. На постели что-то громоздилось. Мне стало тревожно.

Я сделала несколько шагов вперед, ориентируясь по свету, который проникал через дверь, и наконец разглядела ночной колпак писателя. Кэрролл спал, положив щеку на подушку, дыхание было ровное. Даже в потемках я могла различить белые часы на комоде. Корпус часов был причудливо искривлен.

Я вернулась доложить об увиденном мистеру Икс; тот тихонько побарабанил по своему креслу.

— Я очень рад, — изрек он. — Уверен, ему приснился очередной кошмар… И почему этот человек не женился? Жизнь рядом с ним просто не может быть скучной…

Я, разумеется, никак не поддержала этот безжалостный сарказм.

— Ну пожалуйста, мисс Мак-Кари, почему бы вам его не разбудить? Было бы так чудесно разделить с ним завтрак.

Даже учитывая, что я имела дело с моим пациентом, такой безбрежный эгоизм показался мне странным.

— Если вы желаете развлечься, сэр, лучше попросите Джимми почитать вам «Джорнал».

— Я не желаю развлекаться, я желаю работать над загадкой его преподобия.

— Он спит.

— Поэтому я и прошу его разбудить. Сомневаюсь, что я стал бы просить о том же самом, если бы он сейчас выделывал цирковые пируэты.

— Я не собираюсь его будить только для того, чтобы удовлетворить вашу ненасытную любовь к загадкам, мистер Икс.

— Ну а вашу, мисс Мак-Кари? Уверен, что вам сейчас хочется того же самого… Мистер Шляпник… Окровавленный нож для бумаг… Раздавленный кролик под колесом… Вы уже спрашивали себя, откуда в Портсмуте снующие по улицам кролики? А что сейчас приснилось нашему дорогому другу? Мой разум беспрестанно возвращается к этой потрясающей тайне, а вы хотите отложить продолжение, чтобы позволить нашему пастору всхрапнуть еще три-четыре лишних раза!

Надо было видеть то выражение блаженства на лице мистера Икс, с которым он произнес эти слова; мой пациент нетерпеливо ерзал на своем кресле.

— Ну разумеется, он расскажет вам все, что полагается рассказать, — когда проснется, — терпеливо увещевала я.

— Дело в том, что для нас он уже проснулся, мисс Мак-Кари, неужели вы не понимаете? Все, что интересует нас из времени его сна, уже произошло. Если он спокойно похрапывает в своей постели, значит сочный плод его кошмаров успел покрыться кожурой рутинного отдыха. Отказываться его разбудить — это то же самое, что отказываться открывать двери театра, когда представление уже закончилось!

Верите вы или нет, но так все и было.

Для него в спящем Кэрролле имели значение исключительно его сны.

Но только не для меня. Я собрала вещи, подошла к двери и заговорила уже с порога:

— Его преподобие вчера проделал длинный и мучительный путь, а потом целый день рассказывал нам о своих страхах. По-человечески мы должны дать ему отдохнуть.

Я уже собиралась уходить, когда снова услышала печальный голосок из кресла:

— А у вас, мисс Мак-Кари, не появилось желания со мной поговорить? Признайте, вы ведь чувствуете себя лучше…

Я поняла его с полуслова. И он был прав. Одобрение моих товарок и всего персонала Кларендон-Хауса, утешение, которое принесли мне слова Дойла, его преподобия и — к чему скрывать? — в определенной степени и слова Арбунтота, — все это меня немало успокоило. Разница состояла в том, что никого из этих людей я не колола ножом, ощущая при этом наивысшее наслаждение в моей жизни.