— Спасибо, не откажусь.
Лорд Хармайл — тощий, костлявый мужчина с длинными белыми волосами и будто бы выцветшими чертами лица. Губы у него тонкие, бледно-сиреневые; маленькие глазки вечно слезятся. Он выглядит лет на девяносто, а то и древнее, хотя на самом деле ему едва за пятьдесят. Две группы медиков, изучающих эту аномалию, видят причину либо в наследственной патологии, либо в излишне экстравагантных пристрастиях.
Хармайл буравит меня взглядом с дальнего конца стола. В «Перинеуме» настолько же тихо, чопорно и пустынно, насколько было шумно, живо и людно в кафе «Атлантик». Пахнет кожей и трубочным табаком.
— Так, значит, вы от мадам д’Ортолан? — вопрошает почтенный лорд.
Возле нашего столика материализуется лакей и наливает почти бесцветный чай в полупрозрачную фарфоровую чашку. Я с трудом подавляю желание развернуть ее так, чтобы ручка указывала прямо на меня.
— Мадам шлет вам поклон, — говорю я, хотя ничего подобного от нее не слышал.
Лорд Хармайл втягивает и без того впалые щеки и морщится так, будто его чай сдобрен мышьяком.
— И как эта… леди… поживает?
— Прекрасно.
— Гм-м… — Пальцы лорда Хармайла, словно когти ископаемого хищника, зависают над чем-то вроде огуречных сэндвичей без корки. — А вы… Вас просили мне что-то передать?
Когтистая лапа меняет курс и останавливает свой выбор на печенье. На одной тарелке лежат семь анемичного вида бутербродов, на другой — одиннадцать печений. Оба числа простые. В сумме дают восемнадцать. Такое число уже простым не назовешь. А сумма его цифр — девять — так вообще не число, а пустышка. Воистину, вся эта математика и развлекает, и печалит одновременно.
— Да.
Я вынимаю бронзовую коробочку и вытряхиваю себе в чай крошечную таблетку. Затем помешиваю ложечкой и подношу чашку к губам. Лорд Хармайл и бровью не ведет.
— Чашку полагается поднимать вместе с блюдцем, — брезгливо роняет он, когда я делаю глоток.
— Действительно? Прошу прощения. — Я опускаю чашку и снова подношу ее к губам уже вместе с блюдцем.
Вкус у чая невнятный, словно все его ароматные составляющие притаились, боясь проявить себя.
— Итак? — сердито спрашивает Хармайл.
— Итак? — повторяю я в ответ, изображая вежливую озадаченность.
— Что вас просили передать мне, сэр?
Никогда не перестану искренне восторгаться людьми, которые вкладывают в слово «сэр» — на первый взгляд почтительное — такую долю неприкрытого презрения, какую позволил себе только что лорд Хармайл.
— Ах да. — Я возвращаю блюдце с чашкой на стол. — Должно быть, вы испытываете некоторое беспокойство в связи с последними… изменениями в Центральном совете. Не волнуйтесь. Ситуация находится под нашим неусыпным… — я улыбаюсь, — надзором.
С лица Хармайла, и без того бледного, сбегает последняя краска. Довольно впечатляюще, учитывая, что он наверняка притворяется. Лорд ерзает в кресле, глядит по сторонам. Затем дрожащей рукой опускает чашку с блюдцем.
— О чем вы, ради всего святого?
— Сэр, перво-наперво, не тревожьтесь. Я приехал, чтобы вас защитить, а не напугать.
— Правда? — недоверчиво щурится почтенный лорд.
— Не сомневайтесь. Помимо прочего, я давно занимаю должность в Охранном отделе.
(Вообще-то так и есть.)
— Не слышал о таком.
— Никто о нас и не знает, кроме тех, кто нуждается в наших услугах. — Я вновь расплываюсь в улыбке. — Как бы то ни было, наш отдел существует. А вам, вероятно, и правда угрожает опасность. Поэтому я здесь.
Хармайл выглядит взволнованным. Даже растерянным.
— Я всегда понимал, что леди из Парижа непоколебимо предана действующему режиму, — изрекает он, чем слегка меня удивляет. — Однако мне казалось, будто она в значительной мере этот режим и представляет, причем на самом высоком уровне.
— Правда? — приподнимаю брови я.
Тут следует пояснить: выражаясь языком политиков Центрального совета, лорд Х. — перекати-поле. Являясь сторонником мадам д’Ортолан, он по ее же просьбе должен изображать, что отдаляется от ее клики и выступает против. Завоевав доверие других несогласных, он вывел бы их на чистую воду. Мадам д’Ортолан надеялась обзавестись шпионом в стане врага. Увы, лорд Х. явно не оправдывал возложенных на него надежд, поэтому и начал опасаться, что застрял на шаткой лестнице и рискует упасть вне зависимости от того, куда шагнет.
— Да, — подтверждает лорд Хармайл, все еще подозрительно оглядывая тихое помещение с высокими потолками и деревянными панелями на стенах. — Поэтому я думал, что если леди прознает о моих сомнениях касательно нынешней… стратегии… то из моей благоволительницы превратится в заклятого врага.
Я поднимаю руки в успокаивающем жесте. (На краткий миг мой мозг сумасбродно расценивает это движение как взмах одной руки сразу в двух реальностях. Чтобы развеять морок, я вынужден прибегнуть к чему-то вроде внутреннего встряхивания головой. Мой разум сейчас находится как минимум в двух разных местах, что даже с моим редким даром и после множества тренировок требует немалой концентрации.)
— Леди незлопамятна, — слышу я собственный голос. — К тому же ее позиция совсем не такова, как вы, должно быть, предположили.
В глазах лорда Хармайла загорается любопытство. Возможно, он размышляет, насколько хорош мой английский и нет ли в моих словах подвоха.
С рассеянным видом шарю по карманам. (Я и правда рассеян по мирам, но держусь.)
— У вас не найдется носового платка? Такое чувство, что вот-вот чихну.
Хармайл хмурит брови. На миг он переводит глаза на свой нагрудный кармашек, откуда выглядывает белый треугольник платка.
— Сейчас попрошу. — Он поворачивается, чтобы окликнуть официанта.
Этого достаточно. Я встаю с места, стремглав бросаюсь к лорду, и пока он снова оборачивается ко мне — в глазах у него первые промельки страха, — успеваю полоснуть его по горлу от уха до уха стилетом, который прятал в правом рукаве. (Симпатичная вещица из Венеции — должно быть, из муранского стекла, куплена на Банд-стрит минут десять назад.)
Алебастровая наружность почтенного лорда вводила в заблуждение: на самом деле, крови в нем достаточно. Для верности я вонзаю ему стилет под грудину.
На всякий случай оговорюсь: я не солгал. Я действительно состою в Охранном отделе (хотя, по всей видимости, только что отправил себя в отставку), однако вышеозначенный отдел занимается безопасностью «Надзора» в целом, а не конкретных личностей. Это существенный нюанс. Впрочем, возможно, не в данном случае.
Я осторожно отступаю от лорда Хармайла, который с отчаянной и до странного комичной тщетностью пытается остановить кровь, бьющую фонтанчиками сразу из нескольких артерий. Когда он с хрипом выплевывает последние булькающие вздохи — или слова? — через разорванную трахею (он даже не заметил торчащий из груди тонкий нож-карандаш, хотя, возможно, тут дело в приоритетах), — я чихаю, внезапно и оглушительно.
Как будто у меня аллергия на кровь — что было бы некстати при моей-то профессии.
4
Пациент 8262
Утром ко мне на подоконник прилетела маленькая птичка. Сперва я ее услышал, затем открыл глаза и увидел.
Сегодня ясный, погожий денек, обычный для поздней весны; в воздухе пахнет свежей листвой и отшумевшим ночью дождем. Птичка, если мерить от клюва до хвоста, была меньше моей ладони. Оперение — коричневое в крапинку, клювик желтый, лапки черные, на крыльях — белые перышки. Пичуга поглядела в мою сторону, потом прыжком развернулась, приготовилась упорхнуть, но передумала. Она наклоняла и поворачивала крошечную головку, рассматривая меня блестящим черным глазом.
Кто-то прошаркал по коридору мимо открытой двери в мою палату и спугнул птичку. Вначале она нырнула вниз, пропав из поля зрения, после чего возникла опять. Несколько секунд она поднималась, энергично работая крылышками, — и вдруг крепко прижала их к телу. Напоминая крошечную пернатую пулю или падающий снаряд, она ринулась к земле, а вскоре опять раскинула крылья и усердно ими затрепетала, заново набирая высоту. Я потерял пичугу из виду, когда она растворилась в ярко-зеленом мареве листвы.
Мы существуем в бесконечности бесконечностей, и каждая мимолетная мысль или неосознанное действие влияют на наши жизни, прокладывая изменчивое русло сквозь мириады вероятностей бытия. Лежа в палате, я вспоминаю о действиях и решениях, из-за которых попал сюда, воссоздаю последовательность мыслей и событий, оканчивающуюся — в данный момент — на том, что де́ла важнее и конструктивнее, чем размышлять обо всей этой цепочке случайностей, у меня нет. Столько времени на раздумья я еще не тратил никогда. Больничная койка, палата, обстановка в клинике весьма этому способствуют. Здешние декорации внушают спокойствие, создают впечатление чего-то незыблемого и надежно обслуживаемого, без видимых признаков упадка, энтропии. Я чувствую не угасание, а свободу мысли.
В Детройте я играл в пинбол, в Иокогаме — в пачинко [Пачинко, или патинко, — популярный в Японии игровой автомат, нечто среднее между денежным игровым автоматом и вертикальным пинболом.], в Ташкенте — в багатель [Багатель (от фр. bagateille — «безделушка») — зародившаяся при дворе Людовика XIV игра, от которой произошел современный пинбол. Изначально это была усложненная версия бильярда с воткнутыми в стол булавками. После удара шар отскакивал от булавок и попадал в лузы. Существует несколько вариантов багатели, отличающиеся размером игрового поля, количеством шаров и особенностями правил игры. Иногда вместо булавок используются деревянные колышки.]. Все три игры завораживали меня непредсказуемостью, которую порождала четко выстроенная, филигранная система, когда блестящие стальные шарики, отскакивая в разных направлениях, в конце концов неизменно поддавались силе гравитации.