Обняв ее за талию, я внезапно почувствовал дикое и необузданное желание. Не удержавшись от соблазна, прижал податливое тело к одному из свободных столов. Девушка не сопротивлялась. Мы бешено любили друг друга на столе для трупов, даже не задумываясь над символичностью этого действа. Нас не волновал холод и то, что сюда могли зайти лаборанты. Страсть ослепила и заглушила рассудок. Поначалу я опасался, что моя особая природа станет проблемой для наших отношений, но Света успокоила, доходчиво объяснив, что в моем случае «радость жизни» проявляется не вирусной и не бактериологической природой и не передается через телесный контакт и обмен жидкостями. Меня ее объяснения более чем удовлетворили, хотя вопросы остались. В глубине души затаился страх, что я каким-нибудь образом, по незнанию смогу обратить другого человека в некроморфа, пусть Света и отрицала любую такую вероятность. Заражать посредством секса мог только один вид некроморфов — ведьмы. Но о них давно уже ничего не слышно, что вселяло определенные надежды. У всех остальных известных видов некроморфов, тех же зомби, толстяков, охотников и зодчих, зубы внутри полые и при укусе они впрыскивают в тело жертвы особый клеточный раствор, который и делает грязное дело. Что это за раствор — не совсем понятно, пока что генетики не разгадали всех его секретов. Ясно лишь одно — некроклетки «радости жизни» мертвые и живые одновременно и при контакте с нормальными клетками ведут себя по отношению к ним агрессивно, пожирая и заменяя собой.
Мы быстро приводили свою одежду в порядок, пока нас и вправду не застукали. В глазах Светы отчетливо светилось скрытое торжество. А в моих — опустошение.
Переведя взор на зеркальную крышку шкафчика для инструментов, я, как и прежде, вздрогнул, увидев свои глаза. Это были глаза нечеловека. Без белков и без зрачков, с однородной зеркальной поверхностью, сейчас еще и подернутые маслянистой пленкой. Глаза, словно сделанные из металла, отполированного до зеркального блеска. На обычном лице человека они смотрелись ужасно неестественно, если не сказать больше. При наблюдении, как они двигаются, когда я смотрю по сторонам, меня каждый раз охватывала паника. Какой же я после этого человек и как долго еще смогу скрывать правду? Монстр, иначе не скажешь! Но я по-прежнему чувствую себя человеком, а не кровожадным бездушным чудовищем. Чувствую себя как прежде. Дышу воздухом, ем привычную пищу. И тем не менее меняюсь.
— Что же это значит? Что со мной происходит? В кого я превращаюсь?
Светлана нежно провела по моей небритой щеке своими тонкими пальцами:
— Может все не так уж и плохо. Все объяснить будет сложно.
— А ты попробуй. Я хочу знать, как с этим бороться.
Света подавила вздох:
— Бороться с этим феноменом невозможно, пока во всяком случае. Трансмутация происходит на атомарном уровне, а эти процессы нам чужды. Мы делаем все возможное. Пройдут столетия, прежде чем люди научатся бороться с «радостью жизни».
— Если к тому времени все не вымрут! — На душе вдруг сделалось горько.
— Будем надеяться на лучшее, наука не стоит на месте. — Света обнадеживающе улыбнулась мне. — Но готовиться к худшему, как всегда. А теперь брысь отсюда. Если на тебя наткнется в коридоре Воронин, нам обоим несдобровать. Уходи живее!
Я снова надел контактные линзы, имитирующие человеческую радужку, и, порывисто развернувшись, вышел из комнаты. Идти до выхода с территории Центра общественного здоровья неблизко. Мрачные пеналы корпусов зданий, находящиеся внутри закрытой территории под усиленной охраной, охранялись лучше, чем штаб специальных операций. Меня постоянно останавливали для досмотра пропуска, но, взглянув на выписку из госпиталя, пропускали. Такие меры предосторожности были не лишними, ведь ЦОЗ занимался изучением некроморфов и до кучи разрабатывал оружие против них. Например, серебристый порошок, которым мы уничтожали без остатка тела некоторых некроморфов — это местная разработка, как и аминокислотные антиоксиданты в одноразовых шприцах, с помощью которых пытались выявить «радость жизни» на ранних стадиях заражения.
Перед опущенным шлагбаумом КПП стоял старенький уазик-3151 с тяжелым пулеметом на станине. Видавшая виды потрепанная машина с открытым верхом — любимая рабочая лошадка персонала Гнезда. Водитель нажал на клаксон, привлекая мое внимание.
Пока мы ехали к комплексу хирургического отделения, я безразлично смотрел по сторонам. За сеточным забором, в километре отсюда, в долине застыли ровными рядами силуэты самолетов АН-2 и АН-12. Не все из них летали, зато ныне бездействующие самолеты дальней разведки Ту-95РЦ — были когда-то нашими глазами и ушами во внешнем мире. Топлива в нашем распоряжении оставалось мало, поэтому временно все разведывательные полеты были отменены. Если начистоту, то на ходу было всего шесть самолетов, из парка вертолетов в тридцать машин — половина никуда не годилась, даже на запчасти. Больше половины танков Т-90М и бронемашин были в плачевном состоянии. Оружие обветшало и требовало запчастей. Вот с такой вот «мощью» нам приходилось хранить мир на всем острове. Хорошо еще, что старые патрульные катера на подводных крыльях проекта 133 «Антарес» были по-прежнему на ходу, иначе не избежать нам новых весточек с континента. Эти плавучие банки эпохи холодной войны великолепно справлялись с незваными гостями. Также с их помощью буксировали вдоль побережья острова старые баржи с грузами, но самое главное — солярки для них было пока в избытке.
Предъявив охранникам на входе в хирургическое отделение свой жетон, я был разочарован, когда, пробив по базе данных в компьютере, мне сообщили, что капитана Сергеева выписали еще два дня назад, а где именно он находится сейчас — неизвестно.
— Тоже мне, друг называется, — ворчал я, возвращаясь к машине.
— Куда сейчас, Дмитрий Игоревич? К штабу? — уныло поинтересовался водитель.
— Нет, к штабу не нужно, — чуть подумав, добавил: — Отвези меня, Костя, домой.
— К Церковной бухте? — заметно скис водила, и с тяжким вздохом завел двигатель.
— Домой, — повторил я, откидывая голову на спинку кресла и закрывая глаза.
Ехать в штаб и видеть людей, просиживающих штаны в кабинетах, пока оперативники умирали, было совсем некстати. Мои нервы были не из металла, и на фоне произошедших событий могли спровоцировать неприятные казусы и скандалы с отдельно взятым начальством, благо поводов для этого скопилось преизрядно.
Извилистая дорога вела вниз к побережью, где с грохотом разбивались о скалы огромные буруны волн. Мне пришлось еще раз предъявлять жетон на КПП, прежде чем нам позволили выехать за пределы Гнезда. Дорога до военного городка на берегу Церковной бухты была не близкая, поездка по разбитой дороге, присыпанной гравием, превратилась для меня в настоящую пытку. Водитель Костя — веселый, жизнерадостный парень лет двадцати, с претензией на остроумие — несколько раз пытался меня развеселить пошлыми анекдотами, но быстро сдался, когда понял, что это не под силу даже ему.
Когда мы добрались до места, я отпустил водителя обратно на базу, решив, что до вечера он мне вряд ли понадобится. Только если вдруг случится что-то по-настоящему из ряда вон выходящее и меня вызовут на аэродром. Военный городок был заселен лишь наполовину. Старые пеналы зданий, построенных еще в эпоху СССР, были рассчитаны на проживание трехсот семей, в то время как здесь проживало меньше пяти десятков. С каждым годом людей становилось все меньше, а свободного жилья все больше, что, на мой взгляд, и являлось настоящим торжеством над жилищным кризисом начала двадцать первого века. Почему же сюда в таком случае не переселяли людей из Северного? Ответ был прост — нецелесообразно. Для них все равно не хватит еды и тех скудных ресурсов, что еще оставались в ведении Центра, здесь, как говорится, и своих ртов хватало, кто-то должен был работать и добывать еду. Так звучала официальная причина. Мне это казалось вопиющей несправедливостью, граничащей с преступлением против оставшихся в живых немногочисленных гражданских, но тут, как говаривал полковник Высоков, было много от политики. Пересели в эти края население Северного — и уже завтра сюда потянутся жители Южного. Кроме того, граждане обоих поселений друг друга терпеть не могли, и их невольное смешивание могло привести к ненужным волнениям и даже социальному взрыву. Чтобы понять причины их ненависти, стоит немного отступить в прошлое, лет эдак на десять назад, когда бушевал Курильский кризис. Высадив на спорные острова десант, японцы стали укреплять оборону занятых территорий. В тот момент мир был как никогда близок к ядерной войне, ведь американцы и европейцы встали на сторону японцев, поддержав их якобы законные территориальные требования. Японцы задыхались на своих медленно уходящих под воду островках, их потуги расширить территории были понятны и в чем-то вызывали сочувствие, но то, как они себя повели при захвате, не укладывалось ни в какие рамки. Они депортировали захваченное население в спецлагеря, где держали людей в качестве заложников на случай боевых действий. Колонисты из Японии быстро заполонили брошенные поселения и стали обустраиваться на Шикотане, Итурупе и Кунашире как у себя дома. Поселок Северный шел в отчетах как спецлагерь номер два для пленных гражданских, а Южный был первым японским поселением, возведенным захватчиками. Отсюда и жгучая ненависть бывших заключенных к надзирателям. С тех пор в их отношении друг к другу мало что изменилось.