Во тьме шевелились скользкие щупальца. Конек-телепат был тут как тут.
Под каблуком егеря что-то хрустнуло. Скворцов поглядел под ноги и мысленно хлопнул себя по лбу: пол пещеры устилали кости аксл.
— Куда намылился, патрон? — воззвало засевшее во тьме чудовище голосом Джойса. — Ты ведь знаешь, какой аппетит у этих малышек! Мимо них не пройти, патрон! По-моему, ты у нас голова, а я только на тебя работаю.
Скворцов повел Реми к нижней террасе.
— Поднимаемся, — сказал ей на ухо; Реми сосредоточенно кивнула. — И чтоб ни звука!
— Погубишь девчонку и сам отдашь концы! — не унималась тварь. — Что ты пытаешься доказать? Что живешь не зря? Что не напрасно судьба уберегла тебя от резни на Немезиде? Тебя и Кемпнера-мясника. Ха-ха! Когда ты прекратишь прикрываться именем горемычного сержанта Кумбса? Когда перестанешь наказывать себя за то, что когда-то подчинялся Кемпнеру? Ты ведь был солдатом, патрон…
Егерь помог Реми взобраться на уступ.
— Вверх! Вверх! — прошептал он.
Реми обернулась, поглядела Скворцову в глаза. Смахнула со лба пряди и принялась карабкаться. Она «слышала» все, что чудовищный телепат внушал егерю.
— Ну, раз вы молчите, то мы идем за вами! — возвестил голос Джойса.
Жуткая помесь морского конька и осьминога вырвалась из мрака. Тварь, несмотря на размеры, двигалась совершенно бесшумно.
— Да-да, замри, патрон… — продолжал тем временем Джойс. — Сейчас ты, аксла пучеглазый, поплатишься у меня сполна. И девка твоя поплатится.
Реми зажала рот обеими руками. Прижалась спиной к стене пещеры.
— Правильно! — одобрил громким шепотом егерь; он еще не успел взобраться на террасу. — Их зрение не фокусируется на неподвижных объектах…
Он выпустил последние пули в чудовище. В тот же миг пещеру огласил истошный писк жаброхватов. Они дюжинами срывались со свода и пикировали… на конька-телепата. А Скворцова и Реми, которые замерли, прижавшись к стене, летающие бестии не замечали.
Трехметровый гибрид морского конька и осьминога бросился обратно — в тоннель. Но не тут-то было: жаберные пилы уже работали во всю мощность. Жаброхваты закрутили телепата в рыжем вихре. Заметались жала, невесть каким образом позаимствованные у сколопендр-секаторов. Взлетели до «люстр» капли горячей крови.
— Ветерок! — зазвучало в головах Реми и Скворцова. — Ветерок любит хозяина! Лошадке больно! Ветерок хочет к хозяину! Спасите Ветерка, ему очень-очень больно! Ветерок хороший! Спасите, больно!
18
— Мы никогда отсюда не выберемся!..
С того дня, как Скворцов увидел ее впервые, Ремина сильно изменилась. Исхудала — кожа да кости. Бледная, как мокрица. Взгляд потух. Роскошные темные волосы превратились в жалкие пегие клочья. Признать в ней существо женского пола можно было лишь по маленькой груди, выглядывающей из прорех в многострадальном топике. И хотя у егеря давно не было женщины, он не испытывал к этому заморышу ни малейшего влечения. Только жалость. Ну разве что — с толикой нежности, как к измученному болезнью ребенку.
Реми еле держалась на ногах. Да и сам Скворцов вымотался. Вот уже несколько часов шли они по узкой галерее из известковых натеков. Галерея опоясывала гигантский карстовый провал. Из непроглядной бездны поднимался тошнотворный смрад, словно в ней гнили миллионы трупов. А может быть, так оно и было. Первые минуты подъема их с Реми выворачивало наизнанку, пока не закончилась даже желчь. Через какое-то время они пообвыкли и перестали обращать на несусветную вонь внимание. Да и не до того было. Возможно, галерея и предназначалась для ходьбы, но уж никак не для человеческих ног. Акслы бы здесь прошли играючи.
Если это был единственный путь к спасению, то не удивительно, что пленники «фабрики жизни» не могли пробиться наверх.
Чтобы отвлечься от мрачных мыслей, Скворцов пытался представить хотя бы приблизительную схему «фабрики». Понятно, что сверху просачивалась дождевая вода, которая отстаивалась в пещерных озерах, а потом становилась неким реагентом для запуска сложнейших биохимических процессов. Дальнейшее егерю представлялось туманно. Каким образом вся эта биохимия превращалась в полноценные организмы? Причем — в усовершенствованные!
Скворцов вспомнил стремительное нападение на конька-осьминога выводка юных жаброхватов, «скрещенных» со сколопендрами-секаторами…
Последние патроны ушли, мать вашу за ногу!
…Генное конструирование, эксперименты с различными организмами, управляемый биогенез — и ни малейших следов разумных существ! Не акслы же все это проделывают, в самом деле? Они ведь даже штанов не изобрели! Биологическая цивилизация?.. Эти выдумки годятся лишь для студентов-первокурсников. Он, экзобиолог Скворцов, не верит, что до генного конструирования можно добраться, минуя стадию примитивной обработки металлов. Таинственная сверхцивилизация Предтеч?.. Бульварное чтиво, а не гипотеза. На Предтеч, которых никто и не нюхал, удобно сваливать все загадки, начиная с пирамиды Хеопса и заканчивая бродячей планетой-призраком. Недаром сообщения о ней, будучи занесенными в бортовые журналы, портят астронавигаторам репутацию.
Выберусь живым, вытащу девчонку, потребую с ее папахена кругленькую сумму на полномасштабную экспедицию…
— Мы никогда отсюда не выберемся, слышишь?!
Реми топнула ногой и оступилась. Егерь едва успел подхватить ее: в последнюю секунду вцепился в плечи и удержал над смрадной пропастью. Оказавшись в объятиях Скворцова, Ремина уткнулась ему в грудь и разрыдалась. Истерика папиной дочки была совсем не к месту. Спиральный известковый пандус — шириной в полметра, ногу поставить толком некуда, а она, видите ли, рыдает!
— Прекрати! — выкрикнул Скворцов, и сам едва не потерял равновесие. — Утри нос, истеричка, — добавил он уже спокойнее. — Надо идти, милая, — сказал он еще тише, почти шепотом. — Тихонечко переставлять ножки, держась за стеночку… Иначе ахнем в эту выгребную яму и костей не соберем… Ты меня понимаешь?
Реми смахнула рукой слезы, боднула макушкой его в грудь: понимаю, дескать.
— Ну вот и ладненько, — проговорил егерь. — Давай, аккуратно… Вон там, справа, видишь мостик?
— Вижу, — всхлипнула она.
От пандуса ответвлялся покатый нарост. Это был вовсе не мостик, а скорее неполная арка, что обрывалась над серединой пропасти. Точно над аркой в своде пещеры темнела дыра. По знаку егеря Ремина опустилась на четвереньки и поползла по наросту. Когда она очутилась под горловиной, Скворцов приказал ей осмотреться. Реми уселась по-турецки, задрала голову, вгляделась в мерцающую глубь вертикального лаза.
— Ну что там? — спросил егерь. — Есть за что зацепиться?
— Н-нет, — отозвалась Ремина. — Широко, и стенки гладкие…
— Подожди… Я сам посмотрю…
Он тоже встал на четвереньки и пополз. Под его тяжестью арка предательски потрескивала. Думать о том, что нарост может обвалиться, Скворцов не хотел. Равно как и о том, что будет, если в горловину проникнуть не удастся.
Не было у них выбора, и хода назад тоже. Только вверх!
Егерь не успел сообразить, что, собственно, случилось. Он лишь увидел, как на девушку обрушился пучок полупрозрачных нитей. Реми вскочила, взмахнула руками, потеряла равновесие… Но не упала. Нити опутали ее клейкой массой и без всякого напряжения повлекли в горловину.
Скворцов вскочил. Известковая арка под ним моментально покрылась трещинами, но егерь не обратил на это внимания. Он двинулся вперед приставным шагом.
Вот и светящийся лаз. Скворцов ухватился за скользкий край, заглянул в горловину.
Кроме опалесцирующей плесени — ничего.
— Ремина! — крикнул он.
Эхо отразилось от стен.
— Дьявол, — прорычал егерь. — Отпусти девчонку, тварь!
«Арь-арь-арь…»
Арка зашаталась. Скворцов понял, что вот-вот упадет в вонючую пустоту. Он вцепился в закраины лаза обеими руками. С тем же успехом можно было хвататься за соломинку в водовороте. Егерь затаил дыхание, боясь пошевелиться.
Шаткая опора застонала и распалась на миллион кусков. Скворцов охнул, поджал ноги… и неожиданно понял, что никуда не падает, скорее наоборот. Запястья его оказались опутаны теми же нитями, что уволокли Реми.
Сопротивляться нитям было все равно что мериться силой с башенным краном. По меньшей мере глупо, да и бесполезно. Падение в пропасть больше не грозило, и на том спасибо…
«Доставят наверх, а там посмотрим!» — решил егерь.
Горловина была пройдена в считаные мгновения. Скворцов очутился на полу в очередной псевдолаборатории. Нити размякли, превратились в водянистую слизь. Егерь быстро протер глаза, вскочил на ноги. На первый взгляд его окружали те же прозрачные известковые сосульки, набитые люминесцирующими организмами, те же «реторты» и «колбы», что и в других лабораторных пещерах. Только здесь царил идеальный порядок: ни оборванных «змеевиков», ни чанов с прокисшей протоплазмой. Воздух был свеж, но чуть-чуть припахивал морской капустой.
— Куда дели мою клиентку, уроды?! — закричал егерь.
Лишь бульканье жидкостей и всплески ему в ответ…
Егерь подошел к «реторте», внутри которой плавали какие-то каракатицы, отдаленно напоминающие конька-телепата.
— Ах, вот как вы разводите этих гадин! — пробормотал он, ощущая нездоровое воодушевление.
В неуклюжем пируэте он всадил подкованным каблуком по «реторте». Сосуд хрустнул, брызнула вонючая жидкость. Егерь пнул еще раз. «Реторта» взорвалась, обдав штаны и ботинки Скворцова питательным раствором, но егерь не обратил на это внимания. Он принялся с наслаждением топтать эмбрионы чудовища.
— Вот вам, суки, вот, — приговаривал Скворцов, как полоумный. — Это за Джойса… это за сержанта Кумбса… это за Реми…
«Еми-еми-еми»…
Скворцов обернулся. Сначала он увидел длинные суставчатые конечности, которые перешагивали через псевдооборудование. А когда поднял взгляд, понял, что помимо конечностей есть еще и плоский панцирь, подвешенный к потолку пещеры на эластичных тяжах паутины. Это был крабопаук, о котором рассказывала Реми! Через каждый шаг создание выстреливало новые тяжи и отбрасывало старые. Освобожденные от ноши нити паутины в считаные секунды превращались в слизь.
Через миг над егерем нависли громадные клешни…
Скворцов отступил к стене, выхватил револьвер, прицелился в студенистую область между стебельками глаз, нажал на спусковой крючок, а потом еще раз. Боек дважды сухо щелкнул, и только. Егерь чертыхнулся. Он совсем забыл, что патронов у него больше нет!
— Ну давай, тварь! — крикнул он. — Не тормози!
Крабопаук развел клешни в стороны и замер, как истукан. А точнее — как обесточенный механизм. Скворцов уже собирался пронырнуть между его лап, когда кто-то сказал:
— Не двигаться, розовокожий самец. Животное-ловец убьет тебя!
Егерь повиновался. Из-за огромного чана вышла аксла-самка.
Ростом выше Скворцова. Бледная до прозрачности кожа на лице и жесткая, покрытая роговыми пластинками — на теле. Выпуклые, непрерывно смигивающие третьим веком глаза. Щупальцеобразные усики на подбородке. Удлиненные мускулистые конечности. Поперечный гребень, напоминающий венец, пронизан голубоватыми жилами.
Гребень то вздымался, то опадал…
Аксла подошла к человеку, уставилась с холодным, жабьим любопытством. Кожаный мешок на ее горле затрепетал.
— Нельзя разрушать! — продребезжала она. — Место проб и ошибок. Соблюдать чистоту здесь!
Скворцов рассмеялся. Пнул расколотую пополам «реторту», на дне которой слабо шевелились эмбрионы конька-осьминога.
— А мне плевать! — вспылил егерь. — Если не вернете девушку, я тут все разнесу! И ловец ваш меня не остановит!
— Остановит… — скрипнула аксла. — Здесь соблюдать чистоту. Розовокожий самка не беда. Раны целы. Он спит. Розовокожий самец тоже целый и не беда будет. Только перестанет разрушать!
Скворцов сунул бесполезный револьвер за пояс. Плечи его поникли.
«Вот она — легендарная ночная аксла, — подумал он, — только руку протяни… Подлинная королева Сирены… Она разумна. Наверное, ей можно задать вопросы, но… потом… как-нибудь в следующий раз…»
Он почувствовал, что веки его слипаются. В голове зазвенело, и пол псевдолаборатории провернулся под ногами, как платформа карусели. Аксла издала горловой звук, крабопаук взмахнул клешней, осторожно подхватил человека за ворот изодранной егерской рубашки. Поднял легко, как ребенка. Аксла снова пророкотала что-то, а потом направилась к выходу из пещеры. Крабопаук, стреляя паутиной, развернулся и понес егеря следом за ней.
— Благодарствую… ваше величество… — пробормотал Скворцов сквозь забытье. — Распорядитесь отправить нас наверх… Достали уже эти ваши хоромы…
19
Оранжевое солнце пригревало все сильнее. Отроги Большого барьерного рифа Хардегена оживали на глазах. Молодые дендрополипы жадно обшаривали полосатыми щупальцами соседние стволы, собирая ночные анемоны, если те не успевали спрятаться в свои щели. Старые дендрополипы выжидали, лишь изредка «выглядывали» светочувствительными глазками из несокрушимой каменной оболочки. Где-то неподалеку захрустели молодняком бегемоты. Загудели первые эскадрильи дневного криля. Замелькали язычки самострелы. Вдоль мелководной лагуны, к берегу которой вышли Скворцов и Реми, расцвели смертоносные бутоны морен…
Реми выбрала плоскую глыбу известняка и растянулась на ней, с наслаждением подставляя солнцу обнаженное тело. Егеря она не стеснялась. Чего уж теперь… Было немного больно, но не настолько, чтобы не получить удовольствия. А дуреха Кими сама рассказывала, что едва не повесилась после того, как Джейк после выпускного ее… м-м… вскрыл?.. распечатал?..
Они плескались в прохладной водичке лагуны, наверное, целый час. Нагишом, разумеется. Оттирались песочком и скелетами мертвых губок. А потом отстирывали свои лохмотья. Одежда превратилась совсем уж в бесформенное тряпье. Не разберешь, где чье. Ремине вообще показалось, что ее шорты стали на размер больше. Почему-то это обстоятельство показалось им смешным. Они расхохотались как сумасшедшие. И сами не заметили, как повалились на коралловый песочек, едва нагретый восходящим солнцем, и занялись любовью.
Потом Ремина заявила, что чертовски хочет жрать и что теперь мужчина обязан ее накормить. Сама она заботиться о хлебе насущном не в силах и будет загорать. Разнежившийся было Скворцов покорно поднялся с «любовного ложа» и поплелся добывать пропитание.
Из-под козырька ладони Реми смотрела на егеря, как тот неприкаянно бродит по мелководью. В руке у него была дубинка из обломка дендрополипа. Ни дать ни взять — первобытный дикарь. Поджарый и мускулистый. А костюм Адама ему к лицу…
Она зевнула, повернулась на бок, положила голову на локоть. Оранжевое солнышко пригревало, и через несколько мгновений Ремину одолела дрема.
Ей снилось, что она висит под сводом псевдолаборатории на клейких нитях, словно рыбоптица, пойманная ловчей сетью крабопаука. А Скворцов смотрит на нее снизу вверх, улыбается, потом сдвигает на затылок шляпу и говорит: «Нет, милая, это не сеть крабопаука, это колония одноклеточных, что-то вроде хаотично распределенной медузы… Ты повиси тут пока, ладно? Мы сейчас все приготовим…» Реми увидела, что к Скворцову подошла мама. Она была точно такой, какой Реми видела ее в последний раз: в бежевом дорожном костюме, элегантной шляпке и с сумочкой в руке. Мама тоже посмотрела на нее, улыбнулась, помахала зажатой в руке перчаткой… заскорузлой от крови. Эта перчатка — все, что осталось от мамы после крушения вертолета. По крайней мере, так утверждал папа?… Реми очень хотелось сказать маме, что она соскучилась по ней, но проклятый скотч на губах не позволял произнести ни слова. Реми застонала. Мама рассмеялась, показывая на нее Скворцову. Егерь деловито кивнул, отнял у мамы сумочку, и тут же оказалось, что это не сумочка, а молодой жаброхват. Взвыли дисковые пилы. Скворцов протянул руку с жаброхватом к Реми. Рука у него была неимоверно длинной, суставчатой. Пилы жаброхвата засверкали у самого лица Реми. Она задергалась, забилась, стараясь отодвинуться как можно дальше. Тогда егерь приказал маме придержать ее. Мама кивнула и потянулась к ногам Реми… Нет, не руками, а перепончатыми лапами. И мама уже была не мама, а венценосная аксла. Она часто-часто замигала третьим веком и продребезжала: «Соблюдать чистоту, розовокожий самка! Нечистых — на достройку жаброхватам!» Реми, что было сил, врезала ей ногой и… проснулась.
— Ну здорова ты лягаться, — сказал Скворцов, потирая ушибленное колено.
— Прости, — пробормотала она. — Мне кошмар приснился… ай!
Реми подскочила. Ей почудилось, что егерь протягивает к ней жаброхвата.
— Чего ты? — удивился Скворцов. — Это рыба-сова. Жирная ленивая тварь… И очень вкусная.
Ремина выдохнула. Плоскоголовая, с глазами, как плошки, рыба-сова вяло трепыхалась в руке егеря. Реми вдруг стало стыдно за свою наготу. Она подхватила шмотки и бросилась за ближайший дендрополип одеваться. Скворцов проводил ее взглядом, а затем шлепнул рыбину на валун, где только что загорала девушка.
Когда Реми вернулась, егерь уже успел выпотрошить добычу.
— На вот, почисти, — буркнул он и протянул острый обломок раковины.
Возиться с рыбой не хотелось, но деваться было некуда. Ремина вздохнула, перехватила волосы невесть каким чудом очутившейся в кармане резинкой и принялась скоблить чешую.
Скворцов собрал рыбьи внутренности, отнес их к губке-вампиру. Незачем лишний раз приманивать хищников.
Так, теперь можно подумать о костре…
Егерь похлопал себя по карманам. Точнее — по тем местам, где они раньше были. Скворцов хорошо помнил: два нагрудных кармана на рубашке. Теперь их не было. Странно, не мог же он отодрать их во время стирки! Или мог? Вот черт! Ведь в нагрудный карман он положил карту памяти, которую ему вручил Жерех. Пропала, значит…
Зажигалка нашлась в кармане штанов, но вот с топливом была проблема. На Сирене не росли деревья. Флакончика тетратила хватило бы, чтобы устроить костер, скажем, из известнякового валуна, но жарить на таком костре рыбу стали бы только самоубийцы. Впрочем, тетратила все равно не было.
Скворцов обошел лагуну и собрал приличную охапку сухих водорослей. А еще он нашел на прибрежных камнях серый налет хлористого натрия. Если пропечь рыбу не удастся, пусть она хотя бы будет соленой, решил егерь. Он вернулся к месту стоянки, чрезвычайно собой довольный.
— Ну-с, — сказал он, — как наша рыбка?
Реми ему не ответила. Она сидела на валуне, закрыв лицо руками. Наполовину очищенная рыба-сова валялась у ее ног.
Егерь бросил охапку водорослей на песок, выложил соль аккуратной горкой на валун. Вытер ладони о штаны, подошел к девушке, присел на корточки.
— Эй! — позвал он. — Что с тобой?
Реми вскочила, отпихнула его от себя. От неожиданности Скворцов потерял равновесие и сел на задницу.
— С ума сошла!
— Учти, Скворцов! — выкрикнула она. — Не было у нас ничего! Слышишь!
Егерь поднялся, пробурчал:
— Не было так не было… Что я, насильно, что ли…
Реми сорвалась с места, помчалась вдоль берега, разбрызгивая кроссовками мелкие лужицы. Скворцов собрался было кинуться следом. «Черт ее знает, наделает еще глупостей, расхлебывай потом… Все-таки в первый раз…» Но подумал и решил заняться костром. Ничего она с собой не сделает. Одумается, вернется…