31
Галактика вращалась все быстрее и быстрее. До нее было рукой подать, но руки оказались неподъемно тяжелыми. Трепещущие искорки звезд оседали в волосах Ремины. Разлохмаченные спиральные рукава обмахивали разгоряченное тело, как лопасти гигантского вентилятора. Пушистые комочки скоплений щекотали кожу.
Реми тихо засмеялась.
— Не шуметь, розовокожий самка! — строго продребезжала венценосная аксла. — Охранять покой. Сильный боль иначе!
Реми испуганно смолкла.
Галактика надвинулась на нее, вобрала в себя. Это оказалось совсем не страшно. Стало легко и тепло. Реми точно погрузилась в горячую ванну, полную ароматной пены. И впрямь как будто запахло морской солью и лавандовым маслом.
Реми почувствовала, что пена смывает с нее усталость, избавляет от боли, исцеляет раны, полученные во время кошмарного путешествия через псевдолаборатории Большого барьерного рифа.
Она словно рождалась заново.
Ощущение повторного появления на свет было таким острым, что Реми почудилось, будто она видит себя со стороны — маленькую, жалкую, корчащуюся от невыносимой боли на остриях стеклянистых трубок. Совсем как Ветерок.
— Розовокожий самка чистая! — заявила аксла торжественно. — Розовокожий продолжать путь.
— Спасибо, — сказала Реми и попыталась подняться. Не получилось. Она повторила попытку. Руки-ноги слушались ее, но что-то им мешало пошевелиться. — Помогите мне! — пролепетала она.
Венценосная аксла приблизилась к ней. Распялила лягушачью пасть до ушей, показала мелкие острые зубы.
— Розовокожий самка не свободный, — произнесла она голосом Грезы. — Сказало, розовокожий самка продолжать путь.
— Ах ты сука…
Реми попыталась дотянуться до этой мерзкой уродины с бугристой крокодильей кожей, но рука наткнулась на липкую ткань…
…Ремину резко бросило вперед. Потом — швырнуло назад. Снова — вперед. И стало беспорядочно мотать из стороны в сторону.
Что за…
Она почувствовала, что задыхается. Забарахталась. Вырвалась из кошмара, хотя сделать это было нелегко. Липкая ткань по-прежнему обволакивала ее. Реми выгнулась дугой, расталкивая неподатливую материю руками и ногами. Вдруг что-то лопнуло, и в тесное узилище ворвался поток свежего воздуха. Реми расширила прореху руками, высунула голову.
Она сидела в глянцево-сером мешке, и мешок этот раскачивался в пустоте. Но не сам по себе — мешок был зажат в громадной клешне крабопаука. Самого ловца разглядеть не получалось, взор застило какое-то серебристое мельтешение, будто тысячи снежинок танцевали в воздухе.
«Криль, — сообразила Реми. — Ночной криль… Значит, я не в корабле? Меня похитили… Снова похитили! Эта мерзкая тварь! Но где же Эндрю? Кортес?»
— Кортес! — завопила она. — Помогииии!
Никакого ответа. Она закричала еще громче. Потом — завизжала. И визжала долго, пока не село горло. Тогда она закашлялась. На глазах выступили слезы.
Отдышавшись, Реми решила не тратить больше силы на бессмысленные мольбы.
Неужели кошмарный поход через риф ничему ее не научил? О, научил! Да еще как!
Рассчитывать не на кого. Только сама. И только вперед.
Она взяла себя в руки и принялась осматриваться. Зрение приспособилось к мгле и мельканию криля. Тем более что мгла была не полной. Светился рифовый лес, до боли напоминая ночной Манхэттен. Из-за громады Большого барьерного рифа торчал молочный рог одной из лун. Слева восходила вторая. А справа разгоралось тусклое жемчужное зарево, предвещая восход Карлика.
Судя по тому, как мотался мешок, крабопаук не стоял на месте. Он не просто двигался, он словно летел над землей. Сухие многосуставчатые ноги были поджаты к панцирю, клешни — растопырены. Но как же ловец умудрялся перемещаться? В подземелье чудище прикрепляло себя паутиной к своду пещеры. А здесь? Не к небу же…
Она напрягла зрение и увидела серебрящиеся тяжи паутины, которые тянулись из-под панциря к темной громаде, напоминающей дирижабль. Громада величественно плыла в воздухе, затмевая звезды. Справа и слева виднелись другие крабопауки. Они были прикреплены к этой и к другим летающим тварям. Под брюхами «дирижаблей» болтались целые гроздья глянцево-серых мешков.
Реми вспомнила: пещера, мерцающая слизь на стенах, серые мешки, из которых вылезают акслы…
Крабопаук несет ее обратно в подземелье? Как простую акслу! Для чего?
Ответ прилетел, словно эхо: чтобы мучить и превращать, превращать и мучить, мучить, превращая…
— Нет, нет, не хочу! — выкрикнула она в холодную пустоту, полную живой искрящейся вьюги.
В этот раз ночь отозвалась на ее крик нечеловеческими голосами.
Реми посмотрела вниз. Среди дендрополиповых зарослей творилось что-то ужасное. Сновали тени неопределенных очертаний. Судя по всему, внизу метались испуганные акслы. И, надо думать, — их загонщики…
Большая луна встала над рифом. Она была яркой, как прожектор, хотя и пребывала в первой четверти. Молочно-белый свет залил предгорья Хардегена. Луна высветила охваченную паникой толпу, будто софит. Цепь из коньков-осьминогов теснила скопище земноводных с востока и запада. Коньки щелкали щупальцами, как бичами. Над всем этим пандемониумом парили крабопауки. Они выстреливали паутиной, оплетали ею несчастных аксл, а потом не спеша подбирали мешки-коконы и поднимали к дирижаблям.
Реми стало плохо. От качки, от мерзостного зрелища облавы, но больше всего — от инфразвукового рева, который издавал риф. Казалось, что голову распирает изнутри и что она вот-вот лопнет, переполненная гулом давно исчезнувшего океана, смешанного с невнятным телепатическим бормотанием коньков. Ужин, которым так трогательно накормил ее Эндрю перед сном, бурно устремился наружу.
Запах привлек летучих криль. Крохотные биолюминесцирующие существа ринулись на Ремину роем и вмиг облепили голову. Криль застил глаза, набился в уши и ноздри. Реми стиснула зубы, но это не помогло. Едва она попыталась вздохнуть, как тысячи рачков тут же устремились ей в горло, пищевод, желудок. Реми почувствовала, что погибает. В глазах ее потемнело, сознание трепетало слабым огоньком, готовое вот-вот угаснуть.
«Папочка, — подумала она, — прощай…»
— Реми! — донесся снизу голос Скворцова. — Ты слышишь меня?
Она помотала головой, отгоняя надоедливых рачков, те неохотно снимались с места, но тут же садились обратно.
— Потерпи чуть-чуть, — продолжал егерь. — Сейчас я тебя освобожу!
Ремина не верила этому. Она полагала, что слышит не Эндрю, а конька-телепата, который морочит ей голову, как делал это в пещере.
Раздались револьверные выстрелы. Мешок-кокон, в котором умирала Реми, вдруг оторвался от клешни крабопаука и ухнул вниз. Мелькнули блаженные мгновения невесомости. Мешок упруго ударился обо что-то, но Реми боли не почувствовала.
— Сейчас-сейчас, — бормотал Скворцов, разрывая паутинные путы, стирая с ее лица напластования живого снега.
Ремину снова скрутило. Егерь перевернул ее на живот и поддерживал за плечи, пока она освобождалась от криля, что успел проникнуть в пищевод.
Когда рвота прошла, Реми спросила слабым голосом:
— Эндрю, где мы? Что с нами?
Он протянул ей флягу с водой.
— Похоже, мы опять неподалеку от Алехандро, — ответил Скворцов. — Эти твари, крабопауки, тащили тебя к Хардегену.
— А ты, Эндрю… Ты разве не попал в мешок?
Егерь усмехнулся.
— Нет, — сказал он. — Меня они запеленать не смогли. Тут дело в гипнозе. Коньки гипнотизируют аксл. И с нами они пытались поступить так же… в пещере… Я думаю, это не настоящая телепатия, просто коньки индуцируют какие-то процессы в наших мозгах, вызывая галлюцинации. На аксл и на недалеких людей это действует. Ну, может быть, еще на спящих… Тебе снилось что-нибудь перед похищением?
— Да, — пролепетала Реми. — Пещера, венценосная аксла…
— Ну вот! — обрадовался егерь. — Я же говорю! На корабль пробрался конек. Думаю, он выманил тебя из каюты спящей, как сомнамбулу. Не сознавая, что делаешь, ты выбралась из корабля, а там уже поджидал крабопаук. Я достаточно понаблюдал за ними. Они не успевают схватить… м-м… жертву, если она слишком активна. Коньки-телепаты гипнотизируют аксл, те впадают в транс, начинают раскачиваться на месте, и крабопауки успевают их спеленать.
— Похоже, ты прав, — согласилась Реми. — Я видела аксл в пещере. Они вылезли из коконов, а потом стояли, раскачивались, как загипнотизированные.
— Вот видишь! — отозвался Скворцов. — Тебя схватили спящую. А меня конек не смог загипнотизировать, не по зубам я ему оказался.
— Но как ты меня нашел?
— Я увидел, что все животные-ловцы движутся в одном направлении…
— Как ты их назвал?
— Животные-ловцы. Только не я их так назвал, а венценосная аксла. Еще в пещере. И вот я бросился следом. Ох и трудно мне пришлось! Акслы метались, как помешанные! Коньки-телепаты верещали на разные голоса и пытались меня схватить. Пришлось отстреливаться. В общем, я еле-еле продвигался вперед. Кидался от одного крабопаука к другому. Звал тебя. Орал, как полоумный. Потом слышу, кто-то блюет. Прости, но из песни слов не выкинешь. Смотрю — ты!
— Спасибо, Эндрю!
— Да за что?
— За то, что не бросил.
— А-а, — отмахнулся егерь. — Денег стало жалко, которые мне обещал твой отец.
— Все равно, спасибо.
— Ладно, спасибо скажешь, когда доберемся до Персефоны.
— А сейчас мы куда?
— Думаю, в Алехандро. Нужно пересидеть время Карлика в надежном убежище, чтобы там ни толковал Кристо. Да тут осталось пройти километр, не больше.
— А если он нас опять выгонит?
Скворцов усмехнулся. Достал из кармана ампулу, показал Реми.
— Что это, Эндрю?
— Это — наш билет, — отозвался егерь. — На черном рынке стоит от семисот до тысячи кредов. За такие бабки на Земле мы могли бы жить в любом гранд-отеле. Так неужели этой ампулой мы не сможем оплатить себе номер в отеле у гранда?
32
Они сидели в ложбинке между двумя мертвыми дендрополипами и прислушивались к звукам ночи. Облава откатилась к северу. Отчаянное кваканье аксл затихало вдали. Лишь темные силуэты живых дирижаблей виднелись сквозь крилевую вьюгу.
Зарево на востоке разгоралось все сильнее, и громче становился неслышимый человеческим ухом голос рифа.
Скворцов помог Ремине обработать лицо и руки противозагарным кремом, потом принялся за себя.
«Все равно, — думал он, втирая в щеки пахнущую камфорным маслом массу, — свою дозу ультрафиолета мы получим. Хотя, оказывается, жить ночью тоже можно. Трудно, конечно, опасно, но не так смертельно, как болтают в салунах. Надо же, ведь миф о нечеловечески страшном времени Карлика просочился во все исследования. Велика сила предубеждения. Впрочем, не на пустом месте, не на пустом…»
— Пора идти, — сказал он, выбросив пустой тюбик. — Ты как, в силах?
Реми прислушалась к своим ощущениям. Ощущения были неважнецкими.
— Не спрашивай, — буркнула она.
— Тогда пойдем. Ботинки не забудь зашнуровать!
Он поднялся, приладил на спину рюкзак, подал Ремине карабин.
— Это зачем? — спросила она.
— Ну не в качестве же посоха, — развел руками егерь. — Чтобы отстреливаться.
— От кого?
— Мало ли… Мы в ночном лесу.
Она встала, сделала несколько шагов. Затем охнула, налегла грудью на винтовку.
— Ты что? Покончить с собой решила? Сможешь идти или нет?
— А у меня есть выбор?
— Нет!
— Тогда не задавай дурацких вопросов!
Он посмотрел ей в глаза.
— Вот что, Реми. Сейчас нам обязательно захочется поссориться, наорать друг на друга. Это все — Карлик! Вернее — низкочастотные вибрации пустот Хардегена. Ты сама сказала, что выбора у нас нет, поэтому надо как-то держаться!
Ремина почувствовала нарастающее раздражение.
— Да знаю я, знаю! — почти выкрикнула она. — Мы уже говорили об этом! Отстань!
Егерь только вздохнул.
— Ладно, пошли. Ты идешь первой…
— Как приманка для хищников?! — поинтересовалась Реми сварливо. — Очень по-мужски!
— Не заводись. Поверь, я исхожу из соображений целесообразности. Если тебя сзади схватит какая-нибудь тварь, я не успею отреагировать…
— Угу, — буркнула Реми. Она поковыляла вперед, потом опять остановилась. — Эндрю, а где Кортес?
— Думаю, его схватил крабопаук, как и остальных, — отозвался Скворцов. — Вряд ли Кортес смог долго противостоять телепатии конька.
— Жаль… Он бы меня защитил…
Егерь спорить не стал, хотя в нем кипело раздражение: истеричная дура, ради которой он вторые сиренианские сутки рискует жизнью, могла кого угодно довести до белого каления. И голос рифа тут ни при чем!
Они возвращались в атолл Алехандро той же дорогой. Идти было тяжело. День сменился ночью. Оранжевый «компонент «А» — белым «компонентом «Б». Карлик был яростен. Истинный повелитель ночи. Скворцов чувствовал, как Карлик смотрит ему в затылок. Точно циклоп Полифем в спину Одиссея — вперив слепое яростное око…
— Вперив яростное око… вперив яростное око, — бормотал егерь в такт шагам.
При этом он не забывал пристально всматриваться в глубокие тени под дендрополипами. О ночных хищниках было мало что известно, поэтому следовало прислушиваться к каждому шороху. Но, кроме гудения жаброкрыльев криля, в рифовом лесу не раздавалось ни звука. Карлик не жаловал ночных бродяг. И казалось, кроме пары грязных оборванцев, упрямо бредущих навстречу неведомой судьбе, здесь вообще никого нет.
Мнимая безмятежность рифов притупила бдительность Ремины. Она не успела даже испугаться, когда от кораллового ствола, усеянного ночными анемонами, отделилась темная фигура и двинулась ей наперерез.
— Реми, стой! — крикнул егерь, поднимая револьвер.
Девушка молча бросилась неизвестному на шею.
«С ума сошла!»
Скворцов кинулся на выручку, готовясь всадить в незнакомца весь барабан. Но спасать Реми не пришлось. Обливаясь слезами, она обнимала Кортеса, а тот с истинно амфибьей невозмутимостью помаргивал третьим веком.
— Дьявол тебя побери, Кортес! — выдохнул егерь. — Разве не знаешь, что на рифе бесшумно появляются только хищники? Охотничек…
— Не ругай его, он жив и опять с нами! — заступилась Реми.
Скворцов хмыкнул.
— Да я разве ругаю. Я радуюсь!
Но радоваться было рано. Карлик взбирался все выше. Песнь ночной Сирены становилась громче. Егерь видел, что Реми совсем худо. Она ползла еле-еле, как немощная старуха. Шаркая ботинками, брякая прикладом карабина о камни. Да и Кортес нервничал: то и дело озирался, вскидывал духовую трубку — и когда только успел обзавестись новой? — целился в Карлик, но, помедлив, опускал.
«Этого зверя тебе не подстрелить, парень», — думал Скворцов.
У егеря тоже непонятно что творилось в голове, невыносимо свербело за глазами, но он держался. Старался не обращать внимания на ощущения. Да и по сторонам нужно было глядеть. Хорошо, что спину прикрывал теперь Кортес.
И все-таки они дали маху.
Егерь не услышал засады, хотя с древнейших времен известно, что бесшумных засад не бывает. Тропа шла через заросли рыжей ламинарии. Днем рыбособаки спугнули здесь львиную звезду. Теперь чешуйчатых псов с ними не было. Наверное, зарылись, по своему обыкновению, в соленый ил ближайшей лагуны. Скворцов не знал, впадают ли львиные звезды в спячку во время Карлика. Он высматривал среди зарослей хищного моллюска и проглядел тот момент, когда из водорослей высунулся ствол дробовика и уперся Ремине в бок.
Первым отреагировал все-таки аксла. Зашипел, вскинул трубку. В перепончатой пятерне его, будто сам по себе, вырос веер ядовитых игл.
— Уйми жабу, егерь! — посоветовали из зарослей. — А то враз продырявлю сучку…
— Кортес! Нельзя!
Телохранитель продолжал шипеть, но иглы спрятал и трубку опустил. Скворцов покосился на Реми: только не шевелись! Ремина вела себя как надо: молча стояла с поднятыми руками. Брошенный ею карабин валялся в тени коралла. Егерь очень рассчитывал, что невидимый бандит не обратит на винтовку внимания.
— Стволы на землю! — скомандовал невидимка. — Краги в гору!
Скворцов аккуратно положил револьвер на тропу.
— Трубку!
— Кортес, — обратился егерь к аксле. — Брось трубку.
Аксла обиженно квакнул, но подчинился.
— Петухи парашечные, — прокомментировал невидимка и буркнул: — Хуанито, поднял…
Ламинария зашелестела. На тропе показался волонтер. Бывший волонтер, а теперь — стервятник с Большой дороги. Вид его был жалок. Хуанито исхудал и обносился. А когда он протянул руку к оружию, егерь увидел, что кожа свисает с нее клочьями. Стервятник поднял дрожащими руками револьвер, засунул за пояс, а трубку Кортеса зашвырнул подальше. Аксла презрительно фыркнул. Хуанито отступил на несколько шагов, вскинул ствол.
— Нормально, брателло, — проговорил невидимка и вылез из зарослей.
«Керим, — узнал его Скворцов. — Кто бы сомневался…»
Керим первым делом поднял карабин, брошенный Реми. Оглядел девушку с ног до головы. Покачал головой.
— Слюшай, — произнес, причмокивая. — Пара тэбэ пазнакомытся с маим дрюжком. Нэ бойся, он нэ калючий, тэбэ панравытся!
Ремина беспомощно оглянулась на егеря.
— Не дури, Керим, — сказал тот. — Эта девушка слишком дорого стоит…
— Заткныс, а! — отозвался стервятник. — Будыш многа гаварэт, будыш очен мала жыт… Я тебе не петух парашечный! — заорал он вдруг, и акцент его пропал. — Я пацан реальный! Вякнешь еще раз — сядешь на шомпол! Че стоишь, профура! Скидай тряпки!
И он принялся стягивать с Ремины одежду.
Скворцов кинулся девушке на помощь, но Хуанито немедленно огрел его между лопаток прикладом. Егерь кубарем покатился по ламинарии. Реми завизжала. Тогда Кортес взмахнул лапой. Лениво так, будто отгонял назойливый криль, но Керим тут же отпустил Ремину, пробормотал: «Билять» — и повалился навзничь. Лицо его было утыкано иглами.
— О-е-е-е! — заклекотал Хаунито, бессмысленно подпрыгивая на месте. — Керим, компанеро! Ты живой?..
Керим не отзывался. Яд дружка-иглокожего подействовал мгновенно.
Сообразив, что остался один, стервятник передернул затвор, но Скворцов опередил его. Он схватил дробовик Керима, перевернулся на спину и всадил заряд в грудь бывшего волонтера. Хуанито отбросило прямо на скопление губок-вампиров. Раздался почти сладострастный вздох. Губки истосковались по свежей крови.
Хуанито был еще живой, когда егерь подошел к нему. Руки и ноги стервятника ритмично подергивались, из развороченной картечью груди толчками била кровь.
— А ведь я тебя знаю, Хуан Мария Леонсио Санчес, — сказал Скворцов. — Ты был бортстрелком на шаттле, который эвакуировал то, что осталось от отряда капитана Кемпнера с Немезиды. Ты должен был прикрывать наш отход, но почему-то не стал нажимать на гашетку. Почему?
Стервятник зашипел, задергался. На губах выступила кровавая пена. Потом он обмяк, зрачки его остекленели.
— Ну и ладно, — пробормотал егерь. — Это был риторический вопрос.
Он вернулся к Реми и Кортесу. Его встретили молчанием. Реми успела подобрать карабин, а Кортес деловито высасывал мясо полипа из новой трубки.
— Меняем порядок движения, — сказал Скворцов. — Первым иду я. Реми — за мной. Ты, Кортес, замыкаешь. До атолла уже рукой подать. Осталось миновать Арухово болото…
Он осекся, стремительно пихнул Реми дальше по тропе. Вскинул дробовик, но палец его застыл на спусковом крючке. Кортес маячил на линии выстрела. И не было времени ни убрать его оттуда, ни даже предупредить…