Утихомиривать Ремину пришлось не меньше получаса. Она порывалась вернуться к зарослям ламинарии, лупила Скворцова по физиономии, называла сволочью и предателем, но егерь упорно тащил ее к атоллу, уповая лишь на то, что львиная звезда насытилась и во второй раз не нападет.
33
Они ворвались в атолл Алехандро одновременно с ночной армией Хардегена.
Реми как будто смотрела хронику стихийного бедствия, заснятую очевидцем на любительскую камеру. Цвета были искажены, все тонуло в неестественной синеве, и место действия узнавалось с трудом. Хаотичные вихри криля клубились, точно помехи.
Эта сцена была перенасыщена действием.
Вот начался десант крабопауков. Нити, которые удерживали ловцов под брюхом живых дирижаблей, стали размягчаться, одновременно удлиняясь и утончаясь. Лапы, похожие на пальцы мертвеца, уткнулись в коралловую крошку, тяжелые клешни разрубили воздух, точно для устрашения невидимого пока противника.
Вот несутся через вымерший поселок волонтеров акслы. Вернее, на первый взгляд кажется, что эти существа — акслы. Приглядевшись, становится понятно, что они совсем другие: выше, проворнее, темнее. Кожа у них грубая, шишковатая, как у крокодила. Под подбородками болтаются щупальцеобразные усики с люминесцентными огоньками на кончиках, а головы венчают массивные поперечные гребни. Их облик пугает, а стремительность движений побуждает затаиться и не высовывать носа из убежища, пока эти демоны, восставшие из пещерного ада Большого барьерного рифа, не растворятся в неоновой дымке.
Венценосные — ночная разновидность аксл. Еще одна тайна Сирены обращается в явь под лучами Карлика.
Реми и Скворцов сейчас же вспоминают последние минуты, проведенные в пещерах Хардегена. Их счастливый исход по-прежнему окутан туманом, но образ венценосной акслы и ее шипящий шепоток глубоко врезались в память и живут в ней, точно черви-паразиты…
Венценосные обыскивают покинутые людьми хибары, но не находят для себя ничего интересного. Кто-то засовывает в поясные сумки разную мелочовку: севшие батарейки, клочки бумаги, канцелярские кнопки, забытые под койкой носки. Вдруг вечному ученику и трудяге что-нибудь да пригодится?..
Венценосные окружили недостроенную школу. Точно нечисть из преданий землян, они стали расхаживать под стенами, клацая зубами и шипя в нечеловеческом своем раздражении. Как венценосные ни пыжились, но добраться до людей, что до конца Карлика заперлись в подвале — под бетонным перекрытием и за бронированной дверью с часовым замком, им было не по зубам.
Скворцов понял, что о намерении прорваться к Кристо можно забыть. С трудом верилось, что он сам предложил такую глупость. Он ведь знал, что подвал закрывается точно банковский сейф. До рассвета туда и пылинке не проникнуть.
Предложение вернуться в Алехандро было того же толка, что и просьба Реми опуститься на нижние горизонты Большого барьерного рифа, где якобы безопаснее.
Они сами толкали себя в лапы полчищ Хардегена. Они плясали под неслышимую дудку ночных рифов, не отдавая себе в этом отчета.
Скворцов грохнул кулаком об землю в глухом отчаянии.
Они сидели, прижавшись друг к другу, за пыльной стеной сетчатых кораллов. Они не знали, что делать дальше. Ясно было лишь одно: все, что они ни предпримут, произойдет по воле рифов.
Следовательно, в их интересах — оставаться безучастными наблюдателями. Сидеть неподвижно, ощущая, как ультрафиолет пробует кожу на прочность.
Сухой перестук, частые щелчки…
Над их ненадежным убежищем завис живой дирижабль. Под чешуйчатым брюхом болтались с полдюжины крабопауков. Огромные глаза летающего кита отражали свечение рифов; в них, словно в выгнутых зеркалах, Скворцов увидел себя и Реми.
— Бежим! — он схватил Реми за руку.
Сейчас же липкая нить скользнула вниз. Скворцов отпустил приклад дробовика, и оружие, вокруг которого обмоталась паутина, взлетело к брюху гиганта.
Реми попыталась закричать, но тотчас зажала рот рукой.
Крабопауки одновременно устремились к земле. Точно кто-то одним взмахом перерезал нити, что удерживали их под живым дирижаблем. Но Реми и егерь уже бежали со всех ног, скользили по коралловой крошке по крутому склону, направляясь к лагуне. За их спиной прозвучал полный мнимой печали стон.
Агрегат по переработке фитопланктона стоял, подобрав щупальца. Сверху его закрывал стальной колпак. Судя по царапинам на металле и бахроме из оборванных паутинок, ночная свора попыталась забрать машину волонтеров в качестве трофея. Но не тут-то было: весил агрегат почти как танк. За его округлым боком Реми и Скворцов перевели дух. Стояли они по пояс в теплой воде — испуганные и грязные. К их жирным от крема лицам так и липла пыль, крошки и случайный криль.
Через рыжую ламинарию пронесся отряд ночных аксл. Каждое существо было вооружено или духовой трубкой, или топором с кремневым лезвием, или примитивной мотыгой.
Реми схватила Скворцова за плечо.
— Не отдавай меня им! — прошептала она громко. — Слышишь, Эндрю!
Его и самого пугали эти ночные-венценосные. Скворцов, облокотившись на щупальце агрегата, следил за их перемещениями. Темные акслы обшарили опустошенное нерестилище и снова пронеслись через рыжие заросли, но на этот раз — к хижинам аборигенов. Туда же поплыли, точно воздушные линкоры, живые дирижабли.
— Они нас зачем-то отпустили, а теперь хотят, чтобы мы вернулись, — продолжала Реми. — Я это чувствую, Эндрю. Ты не должен отдавать им меня. И сам тоже… Лучше не надо, Эндрю.
Послышался воинственный клекот — это венценосные добежали до хижин своих дневных собратьев. В считаные мгновения стены, сложенные из известняка и липкой грязи, были разломаны. Земляные полы очищены от объедков и нечистот. В ход пошли мотыги и каменные топоры. Понадобилось совсем немного времени, чтоб раскопать земляную пробку и вскрыть первую пещеру, в которой скрывались от Карлика акслы.
Раздалось хриплое кваканье.
Реми безмолвно заплакала — столько ужаса и отчаяния было в этом звуке. И Скворцова проняло: он подумал об овцах, которым вскрывают горло остро оточенным лезвием.
Акслу распяли на земле. Абориген дрожал так сильно, что это видели Реми и егерь из своего убежища. Аксла больше не квакал, теперь он пищал, как раненая птица. А венценосные склонились над ним. Они шумно обнюхивали и ощупывали в несколько рук вздымающуюся грудь и живот жертвы.
Затем два крабопаука оплели пленника венценосных клейкой нитью, третий подтянул кокон к брюху летающего кита. А венценосные продолжили вскрывать схроны дневных обитателей.
— Что они делают? — проговорила Реми, стуча зубами.
— Тихо, девочка, — Скворцов почти вывихнул ей руку, заставляя сесть в воду. — Тихо, там не на что смотреть. Совсем не на что.
Из следующей пещеры налетчики извлекли двух аксл. После осмотра один абориген был превращен в кокон и вздернут под брюхо летающего гиганта. Второго же препроводили к тигровому дендрополипу, где он и остался под присмотром двух венценосных.
— Эндрю, что происходит? — вновь зазвучал жалобный голос Реми.
— Темные зачем-то сортируют дневных…
Скворцов осекся. Среди венценосных силуэтов возникла подсвеченная биолюминесценцией фигура. Существо шло, приволакивая обе ноги, как будто из последних сил. Как смертельно пьяный человек, в фокусе зрения которого — лишь горизонтальная плоскость койки.
«Кемпнер!» — узнал Скворцов. Реми о появлении общего знакомца он решил не говорить, но та неожиданно сама все поняла.
— Это мясник, да?
Проницательная! Скворцов набычился и ничего не ответил… словно двоечник у школьной доски.
— Зачем Кемпнер здесь, Эндрю? — не унималась Реми. Ей чудилось, что она оказалась внутри очередного ночного кошмара — вроде того, где из нее делают нарезку посредством молодого жаброхвата или затягивают в брюхо вертолета-оборотня.
Действительно, зачем полностью съехавший с катушек, превращенный в корм для личинок маньяк оказался на месте драмы? Почему налетчики впустили его в свой круг, а не раскроили голову кремневым топором? Не нашпиговали ядовитыми иглами?
Кемпнер стащил с плеча рюкзак. Подал одному из венценосных. И только после этого упал лицом вниз. Из раны на спине в небо ударили искры молодого криля. Со стороны казалось, что Кемпнера-мясника охватило бело-синее пламя. То, что зрело в нем, питаясь соками и разложением, рвалось теперь наружу, разорвав ненужную больше оболочку.
Скворцов мысленно хлопнул себя по лбу. Капитан выполнил свою последнюю миссию. Доставил беснующимся ночным партию радикального ускорителя развития с «Левкоя-140».
Что бы это значило?
Венценосные накачивают глуповатых аксл драгоценным ускорителем? Если бы взглянуть ближе… Хотя бы одним глазком!
Акслы способны приостанавливать свое развитие. Это раз. Венценосные вводят им ускоритель. Это два. Что получится, если суммировать «раз» и «два»?
Темные венценосные не позволяют своим дневным собратьям оставаться на всю жизнь младенцами? Эта вытяжка из эмбрионов avis sapiens — настоящая бомба. При помощи нее венценосные могут расшевелить обмен веществ дневных аксл и стимулировать их высшую нервную деятельность.
«Изверги! — усмехнулся про себя Скворцов. — Насильственное взросление земноводным не по нраву!»
Тогда выходит, что венценосные выполняют работу Юнион Гэлакси, отца Аруха и даже того самого Вседержителя, которого представляет на Сирене святоша! Причем выполняют ударным темпом — одним махом, за один Карлик.
«Мы говорим не об эволюционных, а о революционных процессах, Андрей!» — всплыл в памяти голос Самуила Розенталя.
Зачем акслам разум? Чтобы понять изувеченную давней катастрофой природу Сирены? Чтобы постигнуть чудовищную суть Хардегена (и, быть может, других рифов, родственных по сложности) и пойти ему в услужение? Стать частью бездушной биологической машины, занятой экспериментами по улучшению видов?
Поэтому несчастные акслы и приостанавливают свое развитие. Поэтому прячутся каждый Карлик на дне вырытых под хижинами пещер. Либо зарываются в ил — как рыбособаки и прочая дневная живность. Для аксл предпочтительнее оставаться всю жизнь вечными детьми, вечными личинками, чем нести бремя разума. Разум — значит ответственность. Значит — служба. Значит — не только свое болото и крупа из фитопланктона, поднесенная Кристо.
А акслы — они вроде нашей девочки Ремины. Пока Реми не проползла через пещеры Хардегена на тощем пузике, она жила лишь песнями и рассуждениями о благородстве, с которым была знакома понаслышке. Очень, очень похоже. Вот и накачанные ускорителем развития дневные акслы проходят через конвейер псевдолабораторий Большого барьерного рифа, чтобы стать… ночными.
Венценосными.
Темными демонами, приходящими вместе с ночью.
Сирена, Сирена… Ты — не Земля. Совсем не Земля.
Шли минуты, брюхо живого дирижабля обросло коконами. Прикрепленные к нему крабопауки подтянули себя повыше, и гигант неспешно отвалил. На его место вырулил следующий. Новая смена крабопауков приступила к упаковке и погрузке.
В то же время у отобранного зачем-то акслы появилась компания — с десяток таких же смертельно испуганных и испачканных землей созданий. Они перемигивались третьим веком и выражали свои чувства бешеным трепетом горловых мешков и едва слышным кваканьем.
По мелкой волне лагуны скользнул синий круг. За ним — еще один.
— Смотри! — Реми толкнула егеря в бок.
В первую секунду Скворцов не понял, что это значит. В голове толкнулась мыслишка: вертолеты колохры! Светят прожекторами!
Но увы! Это летающие киты отражали огромными глазищами свет Карлика.
Еще Самуил Розенталь доказал, что видимый спектр для дневных форм жизни Сирены смещен в сторону инфракрасного. А для ночных — наоборот. Ночным нужен ультрафиолет, чтобы отчетливо видеть цель.
Проклятые живые дирижабли подсвечивали укрытие Скворцова и Реми.
Венценосные заволновались. Отвлеклись от упаковки пленников крабопауки, защелкали клешнями, предвкушая расправу.
Сверкнула, точно луч лазера, тончайшая паутинка. Промелькнула над кожухом агрегата для переработки планктона, почти неслышно шлепнулась в воду. Расплылась радужной пленкой, словно бензиновое пятно. Скворцов поспешно опустил голову. Реми же наоборот — оперлась на щупальце агрегата и потянулась вверх.
Увешанный коконами дирижабль разворачивался в сторону лагуны на фоне матово-белой луны, в блеске алмазной песчинки Карлика. Проворно, словно матросики по вантам, сновали по паутине вдоль раздутых боков крабопауки. Следом за летающим китом совершала маневр свита — два облака криля и стая более крупных созданий, похожих на рыбоптиц.
Ремина охнула: очередной плевок клейкой нитью угодил ей в лицо. Скворцов схватил Реми за талию; он подумал, что дочку миллионера сейчас поволокут вверх. Вместе они упали в воду. И в следующий миг вскочили на ноги. Реми с обескураженным видом потерла губы: клейкая нить в воде превратилась в слизь.
— На другую сторону! Вплавь! — бросил Скворцов, поворачиваясь спиной к берегу, по которому уже неслись венценосные. Ночное полчище приближалось к их укрытию.
Реми оттолкнулась от агрегата и поплыла. Вода была плотной от соли и сама поддерживала беглецов у поверхности. Оставалось лишь посильнее работать руками и ногами.
Венценосные по-лягушачьи скакнули навстречу волне. Рванули за людьми с такой скоростью, что за каждым образовался пенный след. Реми этого не видела, но по движению воды поняла, что их с егерем дело — табак.
— Эндрю! — завопила, надрывая связки.
Страх подталкивал ее нырнуть под воду. Здравый смысл подсказывал, что это бесполезно: венценосным ведь безразлично, где их цель — над или под поверхностью. Эти мелкие водоемы были когда-то родным домом ночных охотников, а вот она запросто утонет, если под водой завяжется борьба. А борьба обязательно завяжется, просто так Реми сдаваться не собиралась…
Сильные пальцы поймали ее за щиколотку. Реми взвизгнула, выгнулась дугой и вцепилась обеими руками в горячий от прилившей крови головной гребень темного. Лапа второго ночного обвилась вокруг ее шеи.
— Эндрю! — из последних сил закричала Реми, не надеясь на помощь.
Егерь принялся стрелять. Он болтался по плечи в воде, как поплавок, и пуля за пулей разряжал револьвер. Скворцов уже не боялся, что попадет в Реми или что выпустит весь барабан в «белый свет». Егерь не единожды сталкивался лицом к лицу со смертью — на Немезиде и здесь, на планете, ставшей для него новым домом, — и теперь он понимал, что пришло время рассмеяться в последний раз.
Сквозь белое сияние — летающие твари продолжали жечь ему глаза ультрафиолетом — Скворцов видел, как разлетаются головные гребни и как из перебитых артерий бьет фонтанами кровь. Он увидел, что Реми на миг обрела свободу, но очередной венценосный навалился ей на спину и принялся топить самым бессовестным образом.
Скворцов отбросил разряженный револьвер и поспешил на помощь Реми. Над его головой раздался сухой перестук и щелчки; пришлось нырнуть, пропуская тяжелую клешню крабопаука мимо. Руки уперлись в выстеленное галькой дно. Из кровавых клубов вывалилось гибкое тело ночного охотника. Глаза за опущенным третьим веком холодно смотрели на егеря.
…Реми слышала треск револьверных выстрелов и зубовное клацанье клешней крабопауков. Потом в ушах забулькала вода. Реми попыталась вывернуться из-под венценосного, но не тут-то было: держали ее крепко.
И тогда она закричала, выпуская из груди драгоценный воздух.
34
Вонь над Аруховым болотом стояла невыносимая. Еще нестерпимее, чем днем. Вонь сбивала дыхание, мутила рассудок. Вонь привлекала тучи криля. Казалось, что распадок укрыт живым, шевелящимся снегом. Даже не верилось, что недавно миссионер Святой Конгрегации Распространения Веры на Других Мирах проповедовал здесь заветы церкви Господа Вседержителя.
Впрочем, и тогда это место вряд ли можно было назвать святым…
Сотни аборигенов сидели на корточках или бродили по щиколотку в «снегу» вдоль берега Арухова болота. Сюда венценосные акслы сгоняли своих дневных сородичей, что прошли «предварительный отбор». Сюда привели и Ремину. Ее втолкнули в толпу сиренианских дикарей, безучастных ко всему на свете и главное — к собственной участи.
Реми покрутила головой и увидела самок, что сидели на корточках, по-лягушачьи широко расставив колени. Самки вяло переквакивались между собой. Некоторые щеголяли в париках, искусно сплетенных из самострелы и ламинарии. Акслы приклеивали их к головам выделениями сейсмурий — Ремина видела это в атолле Алехандро днем, но тогда не оценила находчивости аборигенок. Она подумала, что нужно сесть среди этих красоток, и тогда венценосный конвой не заметит ее. Не хотелось вновь проходить эту унизительную процедуру… Ремина вспомнила, как ее обнюхивали здоровенные самцы… Брр…
Реми присела на корточки и попыталась заговорить с толстой самкой, похожей на мисс Бергсон. Но Аксла даже не повернула к ней головы. Наверное, не понимала английского, как и французского, и латыни. Что неудивительно…
Удивительно было другое. Кроме нее, Ремины Марвелл, в Аруховом болоте оказались еще люди. Поначалу Ремина даже обрадовалась. Вскочила, хотела подбежать к тощему оборванцу, до самых глаз заросшему бородой, но вдруг узнала в нем одного из стервятников пещер Хардегена. Села, втянула голову в плечи. Впрочем, бородатый, как и другие узники, был подавленным и равнодушным. Он не поднял головы даже тогда, когда венценосные протащили мимо него женщину, одежда которой состояла лишь из собственных волос.
Женщина уселась неподалеку; широко расставила распухшие колени и опустила между ними сбитую в колтуны копну. Ремина рискнула подползти к ней. Прикоснулась к грязной руке с обломанными ногтями.
— Миссис! Миссис, вы меня слышите? — позвала шепотом.
Та не отреагировала. Тогда Ремина наклонилась и заглянула ей в лицо. Глаза женщины были пусты. А с искусанных губ капала слюна.
«Боже, ведь это — моя участь! — подумала Реми с ужасом. — Может, она тоже пыталась вырваться отсюда. Домой, к детям, или — к возлюбленному… Но сколько бы она ни бежала, все равно возвращалась к этому проклятому рифу!»
Она погладила узницу по засаленным волосам и вернулась к акслам-самкам.
Венценосные конвоиры тем временем привели к болоту еще узников. На уступчатых берегах стало тесно. И конвой принялся освобождать место, сталкивая в болото всех подряд. Потревоженный криль нехотя поднимался и снова оседал на поверхность вонючей жижи, на людей и на аксл.
Дошла очередь и до красоток в париках, но те неожиданно оказали сопротивление. Вскочили и подняли такой гвалт, что венценосные предпочли с ними не связываться. Обошли группку горлопанок стороной, с озлоблением спихивая в болото более покорных. Ремина лишь порадовалась, что догадалась прибиться к аборигенкам.
Искрящийся «снег» безостановочно сеялся с ночного неба. Он будет идти долго, пока не погребет под собой аборигенов и колонистов, землян и сиренианцев, навеки сплотив их в одной братской могиле…
Ремина почувствовала, что дико устала. Тело стало ватным. Веки налились свинцом. Она то и дело клевала носом, теряя равновесие.
«Ладно, — подумала отстраненно. — Раз уж хоронят заживо, то ни все ли равно…»