Всякая экскурсия предварялась тщательной разведкой. Мало ли кто мог обосноваться в тоннелях, всего пару дней назад вычищенных огнеметчиками до стерильной чистоты операционной палаты. Каэсэсовцы относились к халтуре так же добросовестно, как к службе. И тут, и там цена одна — здоровье людей и человеческие жизни. Если действительно попадалась особенно зловредная тварь, то всегда можно было обратиться к военным на ближайший спецобъект. Они с пониманием относились к таким просьбам. Но после этого шансы «неожиданно» столкнуться с подвижным патрулем возрастали в геометрической прогрессии. Ничего не поделаешь, в любом бизнесе есть свои издержки…
— Насчет вдохновения, э-э, даже не знаю, что сказать. Может, проясните запрос?
— Легко.
Из сбивчивого монолога поэтессы Шаржуков уяснил: ее творчество — это «про уродов, уродищ, уродцев», только без людей. Она устала приобщать узкий круг своих читателей к черному юмору и учить их не бояться мирового зла. Скорее всего, газетный критик вчера был прав на ее творческом вечере в Доме литераторов. Сказав это, она задумчиво попыталась сковырнуть корочку засохшей крови на сбитых костяшках пальцев.
Олегу сразу же припомнилась поговорка «С любовью и творчеством шутки плохи».
— Согласись, приятно витать в грезах, ожидая вдохновения. Оно приходит, и тебя несет на гребне волны, когда рождаются рифмованные строки, складывающиеся в четверостишия, а те, в свою очередь, — в стихи.
— Может, стоит жить в реальном мире? — высказал свою точку зрения Олег на сам факт пришествия музы. Той единственной, без которой нет вдохновения, нет поэта.
— Реальный мир! — фыркнула поэтесса. — Реальный мир для тех, кто не может придумать себе что-нибудь получше! — Ада с надрывом заявила: — В моих путешествиях по дальним астральным мирам фантазии… я выдохлась. Исписалась. Нет новизны.
— Муза ушла?! — констатировал, подведя черту под услышанным, каэсэсовец.
— Банально. Хотя можно сказать и так, — вздохнула Ада. Ей претили такие приземленно затасканные определения.
— После восемнадцати лет человек обычно привыкает к разочарованиям, — заметил Шаржуков. — Ничего, экскурсия под землю развеет любую хандру. Я уж не говорю о массе новых впечатлений.
— Странно такое слышать от лифтера. Не находишь?
— Нет. Во-первых, у нас в КСС приветствуется взаимозаменяемость. Во-вторых, в подземельях города без лифтового хозяйства не обойтись. Работы хватает.
— А мне необходимо вдохновение! — занудно настаивала поэтесса. — Нужны новые впечатления. Встряска!
— Все это будет. Обещаю! — Олег понял, чего от него хотят. Так сразу бы и сказала: «Закисла я в городе. Надо взбодриться, чтобы кровь по венам быстрее побежала!» А то заладила: муза, вдохновение.
— Человек рождается, живет и умирает, — не к месту произнесла Ада, водя пальцем по краю бокала.
— Учти, если сдохнем, переиграть не получится, — резко предупредил Шаржуков. Рефлексирующую интеллигентку надо сразу остановить. Такие на счет раз-два «выносят» мозг собеседнику. Свои они давно изломали во время посиделок на кухне с себе подобными. — Кстати, сколько вы весите? — поинтересовался лифтер.
Вопрос был не праздный, но собеседница даже поперхнулась.
— Есть вопросы, которые неприлично задавать женщине, — Ада на всякий случай втянула живот, который все равно не был виден под столом. — Вы еще про возраст спросите. Я же не спрашиваю, сколько вы получаете. — Она демонстративно осмотрела замызганный комбинезон лифтера.
Олег попытался изобразить на лице доброжелательную улыбку, чтобы сгладить неловкость ситуации. Но после приема препарата, противодействующего ментальной атаке гремучки, лицевая работа мышц еще до конца не восстановилась. Улыбка больше смахивала на волчий оскал. Он попытался объяснить причину своего любопытства:
— Интересно, кто первый придумал, что интересоваться у женщины о ее возрасте — неприлично? У мужчины женщина может полюбопытствовать «между делом», а вот мужчина задавать такой вопрос не должен. Там, куда мы пойдем, в центральных тоннелях установили новые средства противодействия тварям. Так сказать, опытные образцы ловушек — разрушители живой органики. Излучатель реагирует на движущиеся объекты массой до пятидесяти килограммов. Датчик изменения объема пространства реагирует на движение. Засечка. Сканирование и… приехали. Так каков же ваш вес?
Поэтесса кокетливо поправила волосы. Если она выглядит всего на полцентнера, то еще не все потеряно. Наверное, не стоит садиться на диету с понедельника, как собиралась она сделать.
— Во мне живого веса, гм-м-м… больше пятидесяти. Немного больше.
— Ну и славно, — подытожил лифтер. — Теперь можно и поговорить. В поход отправимся хоть завтра. С утра пораньше.
…Прибор «Контролер М», засекая движущуюся цель, облучал ее особым полем, вызывающим распад живых органических соединений.
В подземельях установили несколько «Контролеров М». Смертоносный излучатель был прототипом. Его так и не запустили в серию из-за дороговизны. Эффективный истребитель мутантов оказался не по карману бюджету Службы. Приборы смонтировали в центральных тоннелях города. Здесь они проходили обкатку в реальных условиях. Под удар направленного излучения попадало все, что шевелилось и имело вес меньше пятидесяти килограммов. «Контролер М» был экологически чистым оружием. После его работы не надо было прибирать смердящие разлагающиеся туши или их фрагменты. Там, где срабатывал излучатель, оставался невесомый прах ослепительно-белого цвета…
— Отлично! Будем считать договор заключенным. — Ада сияюще улыбнулась, в предвкушении ожидаемых впечатлений. — Откладывать в долгий ящик не стоит. Завтра?!
— Завтра так завтра. Рано утром, в пять тридцать. — Олег решил начать экскурсию пораньше. Раньше начнем, раньше закончим. Все равно время под землей течет по своим законам. Там нет ни солнца, ни луны, лишь редкие лампы дежурного освещения. Да и то не везде. Роскошь, присущая центральным тоннелям. — Хотелось бы получить, э-э, весомые подтверждения вашего решения. Накладные расходы, гм-м, издержки.
Ада приняла к сведению более чем прямой намек на оплату услуг. Она начала копаться в объемистой дамской сумочке, водрузив ее на стол. Поэтесса извлекла на свет божий книжку в мягком переплете с дико-яркой обложкой. Что-то быстро написала на титульном листе неровным почерком.
— Вот! — поэтесса с гордостью протянула лифтеру книжку. — Это мой последний сборник стихов. Называется «Обезьяна с открытым ртом».
Возможно, она думала, что Олег не умеет читать? Тогда зачем дарить?
Оторопевший каэсэсовец покорно взял сборник и машинально открыл в том месте, где красовалась надпись. Почерк был красивым, надпись двусмысленной.
— Чуть не забыла. — Ада выхватила у него книжку, вытащила из сумки цилиндрик алой вампирской помады и отточенным движением подкрасила губы. Затем она ненадолго промокнула рот под автографом.
— То, что надо! — она осталась довольна результатом. — Когда будешь читать нетленку, не удивляйся: сначала идет ямб, потом хорей. У меня такой стиль. Люблю эклектику.
— Да! А какая разница? — Шаржуков в одиночку маханул стопку водки и закусил оливкой.
— Для вас там самое интересное — закладка, — Ада игриво подмигнула и сцапала свою рюмку. Надо догонять Олега, пока он не успел уйти в отрыв, поглощая миллилитры. После услышанного лифтер испытал доселе незнакомую тягу к стихам и к хорею с ямбом, вместе взятыми. Он быстро пролистал поэтический сборник. Так и есть, между страницами лежала стопка денег в разорванной банковской упаковке. Даже чуть больше, чем полагалось за экскурсию подобного рода. Вот закладка так закладка! Если бы во всех книгах были такие, Шаржуков пошел бы в библиотекари.
— За поэзию! За великую силу слова! — искренне произнес тост Олег, поднимая рюмку.
Шаржукову почудилось, что еще пара стопок, и поэтессе, оставшейся без своей музы, станет дурно, но она была намного крепче, чем казалось на первый взгляд. Или сказывался многолетний опыт организма, привычного к действию алкоголя? Ада лихо маханула еще рюмку водки. В этот момент ей явно стало гораздо лучше.
— Что бы ты сейчас хотел сделать больше всего на свете? — заплетающимся языком спросила нимфа, наматывая волосы на указательный палец.
— Осыпать тебя поцелуями, а потом задушить в объятиях, — не раздумывая ни секунды, выпалил каэсэсовец.
— О-о! Да ты в душе поэт. Мы родственные души. Я приятно удивлена.
— Нам пора закругляться, завтра трудный день.
Закруглялись, как обычно. Сначала выпили за романтиков и родственные души, а потом на ход ноги.
Они встретились там, где и договорились накануне. Олег лелеял надежду, что поэтесса не придет после вчерашнего возлияния, останется в постели, борясь с симптомами разгорающегося похмелья. Деньги приятно грели карман и душу. Однако Шаржуков, видимо, плохо разбирался не только в современной поэзии, но и в ее творцах. Аделаида пришла на пять минут раньше оговоренного срока. Нелишняя предусмотрительность, учитывая, что каэсэсовец предупредил: «Допустимое опоздание одна минута, шестьдесят секунд. Сверим часы». Уговор есть уговор.
— Приветик! — поэтесса игриво помахала лифтеру рукой. — Я пришла вовремя, а ты вчера переживал, что опоздаю.
— Как я припоминаю… — Олег запнулся. Его слегка замутило. Память услужливо высветила картинку, как после водки они пили шампанское за знакомство и целовались на брудершафт. «Брют» был противно теплым, а поцелуй приятно волнующим. Воспоминания о застольном обряде всколыхнули неясное томление в груди. Но это чувство угасло так же быстро, как появилось. За поцелуем зиял провал в воспоминаниях. Последнее, что мог вспомнить галантный лифтер, — он ловит такси для заказчицы. Все, тоска. Приплыли.
— Здравствуй, — выдавил в ответ лифтер, завороженно глядя на ладонь, затянутую в лайковую перчатку, расшитую бисерными узорами и с черной кружевной оборкой по краям. — Во что ты одета?
— А мне нравится, — поэтесса демонстративно оглядела себя с ног до головы. Пошевелив пальцами в лайке, сказала: — Ты сам вчера вечером говорил надеть то, в чем удобно и комфортно.
— Правильно, я так сказал. — Крыть было нечем. Шаржуков помнил не все, что было вчера во время их посиделок в «Хоттабыче». Память зияла провалами, как полноводная река омутами. Как целовались на брудершафт, помнил, а насчет «удобно и комфортно» вспомнить не удалось. Ситуацию надо было исправлять.
Лифтер достал из кармашка комбинезона баллончик.
— Снимай кружавчики. Прибережем их для светского раута и лучших времен.
Поэтесса, закатив глаза, послушно выполнила приказ.
Лифтер глубоко вздохнул, задержав дыхание, и, нажав на головку баллончика, начал распылять аэрозольный полимер. Он равномерно водил струей, распыляя полимерные волокна от длинных наманикюренных ногтей до запястий.
Через пару минут на белых ручках красовалась вторая кожа — черная пленка, не пропускающая электрический ток и неуязвимая для активных химических соединений. Пленка не хуже лайковых перчаток обтянула холеные ручки поэтессы, Шаржуков остался доволен проделанной работой.
— И че? — спросила Ада, брезгливо осматривая новую кожу на руках. — Некрасиво и некомфортно.
— Отпечатки пальцев нигде не останутся, — пояснил лифтер. — Потом оставишь себе на память. Сувенир, так сказать.
— А на все тело можно такое нанести? — Креатив так и пер из поэтессы. — Раскрасить потом можно?
— Можно и раскрасить! — подтвердил лифтер. — Можно и на все тело. Только в этом костюмчике будешь выглядеть голой. Полимер затекает во все щели, подчеркивая даже маленькую складку на фигуре.
— Согласна! — выдохнула муза.
— Дорого обойдется! — заметил лифтер, забросив баллончик на газон с пожухлой травой.
— Я за ценой не постою! — поэтесса сжимала и разжимала пальцы, привыкая к обновке. — Узоров не хватает! Ну ладно, сойдет на первый раз!
— Хорошо, — подвел итог своей работы лифтер. На всякий случай он предупредил: — Учти, у меня больше нет тканевого полимера. — Неизвестно, что еще взбредет взбалмошной подшефной в голову. Может, какую-нибудь другую деталь туалета захочет заменить?
Они подошли к неприметной трансформаторной будке, которую собирались снести со дня на день последние десять лет. Кирпичная коробка, раскрашенная переплетением многослойных разноцветных граффити, при всем желании не могла украсить лик города. Все потуги главного архитектора разбить на ее месте очередную клумбу с быстро увядающими цветами ни к чему не привели. Все официальные бумажки, отправленные на согласование в мэрию, наталкивались на стойкое сопротивление чиновников. Секрет был прост. В старой будке находился один из многих замаскированных входов Службы в подземные лабиринты. Хотя для живущих в округе это не было тайной. Но обычному человеку открыть люк не представлялось возможным. Для проникновения внутрь в дальнем углу в стену была вмонтирована панель управления замком, замаскированная под выщербленный кирпич. Достаточно было нажать на нем небольшие углубления в определенной последовательности, как тут же срабатывал механизм, открывающий вход. Его можно было закрыть изнутри вручную. Если этого не происходило в силу каких-то причин, то электрозамок закрывал вход автоматически через четыре минуты.
Шаржуков оперся рукой о стену, незаметно пробежавшись кончиками пальцев по холодной поверхности кирпичной стены. Сезам, откройся. Люк глухо лязгнул и послушно ушел вбок. Поэтесса, ойкнув, отпрянула в сторону. Такие маленькие эффекты входили в программу экскурсии. Человек заплатил и вправе рассчитывать на впечатления.
Перед тем как спуститься вниз, Ада достала из рюкзачка камеру. Она перевела ее в режим фото и сунула Олегу в руки:
— Держи!
Шаржуков неуверенно разглядывал дорогую новомодную игрушку. Такие он видел лишь в рекламных роликах. Аппаратура позволяла делать стереоскопические снимки. Чтобы купить такой символ достатка и богатства, ему надо было бы корячиться месяца три без выходных.
— Это еще зачем? — недовольно осведомился каэсэсовец. — Стопроцентный вещдок. Возьмут за жабры, ни за что не отмажемся.
Поэтесса поставила ногу на крышку открытого люка. Она наклонилась над бездонным зевом проема, ведущего вниз, игриво прогнувшись в талии. Ни дать ни взять разверзшиеся врата в преисподнюю.
Олег собирался еще что-то сказать, развивая мысль о последствиях необдуманных поступков, но она вовремя успела ткнуть ему в больное место:
— Не завалишь фон, премиальные гарантированы.
Каэсэсовец вздохнул и навел на нее объектив. Камера щелкала, Ада принимала все новые позы. Без выкрутасов не обошлось.
— Анфас фотографируй! А теперь вот так! — она замерла на одной ноге, разведя в сторону руки и одновременно показывая камере язык.
Обшарпанная трансформаторная будка знала и лучшие деньки, но фотосессия проходила в ней впервые. Съемку закончили, когда творческая натура исчерпала свою фантазию, перепробовав все способы, как лучше и вызывающе можно сфотографироваться на убогом фоне трансформаторной будки и открытого люка.
— Хорошие будут снимки? — требовательно спросила поэтесса, вперившись взглядом в каэсэсовца.
— Замечательные! — горячо заверил Олег, убирая фотокамеру в чехол. — Зачем тебе все это? А снимки — пальчики оближешь.
— То-то же, — удовлетворенно хмыкнула Ада. — На сайте «Поэты и их музы» повешу. Пусть знают, гады: я смелая и талантливая женщина. Интеллектуал, готовый на все. Вот так!
Равнодушно лязгнул металлический затвор за спиной. Солнца нет. Свет остался за четырехсантиметровой толщиной брони.
Перед тем как включить прибор ночного видения, закрепленный на легком защитном шлеме, и шагнуть в проем, открывающий путь в подземелье, Олег закрыл глаза. Несколько глубоких вдохов и выдохов. Подобное дыхание по специальной методике помогало ему взять под контроль свои эмоции и повысить мышечный тонус. Йоги использовали такие техники для просветления сознания. В отличие от них Шаржуков был человеком сугубо прагматичным. Он отдавал себе отчет, что ему до просветленных гуру так же далеко, как до Памира. Глубокое дыхание также помогало контролировать резкий выброс адреналина. Контроль — повышение его способности эффективно использовать свой разум и навыки в нестандартных ситуациях, провоцирующих совершение ошибок. К чему может привести ошибка, думать не хотелось. Олег и так прекрасно знал, что грань между жизнью и смертью слишком тонка. Да и проходит она совсем рядом…
Первым в шахту полез каэсэсовец, осторожно нащупывая ногой металлические скобы, вмурованные в стены. Следом не отставала поэтесса, уже молчаливая и сосредоточенная. Все, как всегда: любой новичок, впервые попадая в чрево мегаполиса, оставался один на один со страхами, затаившимися в темноте.
Скобы закончились. Они достигли одного из центральных тоннелей, прямого, как стрела, протяженностью с добрый десяток километров. Теперь им надо поскорее свернуть в боковое ответвление технического прохода и затеряться в лабиринте лазов и отнорков. Парочка включила приборы ночного видения, закрепленные на шлемах. Там же крепились обыкновенные фонари, но это уже на крайний случай. Любой источник света здесь, как маяк на берегу океана, на него тянутся все, кому не лень: и свои, и чужие. Включенную пээнвэшку можно засечь лишь в такой же прибор. И с этим ничего поделать нельзя. Пассивная подсветка выдавала на чужую сетчатку ярко-зеленый огонек. Хотя и производились автономные модели, но они стоили дорого и были по карману лишь спецслужбам. А санитары города действовали не в тылу врага, а на своей территории. К чему лишнее расточительство.
— Теперь нам куда? — бодро спросила поэтесса, почувствовав под ногами пол.
— На кудыкину гору! — зло ответил Шаржуков и трижды сплюнул через левое плечо. «Закудыкала дорогу, дура!»
О суевериях каэсэсовцев ходили легенды. В силу опасной специфики службы они всегда относились с особым трепетом и вниманием к приметам.
— Без моего разрешения ничего руками не трогать. Не шуметь. Не болтать. Все, что я скажу, выполнять, не раздумывая. Да, и не забывай смотреть под ноги, словно ищешь оброненный кошелек.
— А можно, я буду искать обручальное колечко? — с придыханием спросила Ада.
— Можно, — милостиво разрешил лифтер. — Найдешь мужской перстень, не забудь сказать мне. Я тут в прошлый раз свой посеял. — Олег закончил короткий инструктаж. — Вопросы есть? Вопросов нет. Хорошо.
Они свернули в боковой тоннель, резко изгибающийся под прямым углом. Проход не кончался, а только поочередно сворачивал то влево, то вправо, будто здесь проскакал огромный шахматный конь. А может, в этих местах славно и ударно потрудилась бригада сумасшедших горнопроходчиков, не сумевших правильно «прочитать» чертеж прокладки подземного сооружения?
Впереди тоннель от потолка до пола перегораживала завеса из тонких, почти невесомых, светящихся водорослей. Завеса была абсолютно безопасна, поэтому ее никто не убирал. Но неопасная и привлекательная завеса из толстых нитей плесени, мутировавших в побеги белых растений, мягко и ненавязчиво обволакивала любого, кто проходил через нее. Что, безусловно, очень пугало несведущих.
«Привет, друзья! Здорово, братцы! Как дела?» — донеслось с низкого свода. Шаржуков пошел тише. Еще одна «домашняя заготовка», безотказно действующая на новичка. Он с трудом удержался, чтобы не обернуться. Впрочем, Олег и так прекрасно знал, что поэтесса шарит взглядом по стенам и потолку прохода в поисках невидимого, но вежливого собеседника.