Старший инспектор откашлялся, прочищая горло, и злобно выдавил из себя:
— Свободны!.. Пока свободны! — следователь попытался сохранить хорошую мину на лице. — И больше мне на глаза не попадайся.
Федотов огорченно покачал головой. Кавалерийским наскоком выбить допрашиваемого из колеи не получилось. Ноу-хау в общении с лифтером не сработало в очередной раз. Следователь не терял надежды найти хоть какую-нибудь зацепку. Пусть косвенную, но указывающую на причастность Олега к преступлению. Потом вспомнил про алиби. Оно оказалось у Шаржукова железным и стопроцентным. В журналах спуска под землю фамилия лифтера отсутствовала. Нелегальные посещения городских катакомб просто так к делу не пришьешь.
На прощание следователь почти по-дружески посоветовал лифтеру:
— Иди, только смотри не наломай дров. Это я тебе как опытный лесоруб говорю.
— Ага, лес рубят, аж кора летит, — неинтеллигентно попрощался Шаржуков, поднимаясь со стула, и вышел из комнаты. Олегу не ответили на его приветствие в начале беседы, а к таким вещам он всегда относился трепетно и спуску давать не собирался. — Плавали, знаем.
— Лес рубят, щепки летят, — Федотов сказал это уже закрывшейся двери, — а мы стоим на страже… бдим, так сказать.
Судьба сводила старшего инспектора из отдела дознания с лифтером лицом к лицу не в первый раз. Следователю особенно не хотелось вспоминать об их первой встрече.
Это было несколько лет назад, он пытался прищучить Шаржукова и его приятеля Бормотова за нелегальную торговлю раковинами, но ничего, кроме зря потраченного времени и полного разочарования, не вышло. Сначала все шло как по маслу. Каэсэсовцы пришли на встречу с подставным покупателем. Партитура, любовно написанная следователем, начала разыгрываться акт за актом. Тогда Олег и Алексей были еще зелеными салагами, в самом начале своей карьеры. Это сейчас они так заматерели. Но, что ни говори, а уже тогда чутье у каэсэсовцев было звериное. В тот раз, почуяв неладное, приятели избежали ловушки, скрывшись в вентиляционной шахте. Искать беглецов под землей было бессмысленно и небезопасно. Городские катакомбы — это их вотчина. Здесь они чувствовали себя как рыбы в воде. Видеосъемка зафиксировала две фигуры в форменных комбинезонах с накинутыми на голову капюшонами. Лица закрывали темные защитные щитки. При увеличении поставленная на стоп-кадр запись показала, что идентифицированные нашивки на груди заклеены обычным медицинским пластырем для мозолей. Пришли из уличного подземного перехода и канули под землю. Кстати сказать, место встречи с покупателем они определили сами. Не нравятся условия, сделки не будет. Тогда на это полицейские не обратили внимания, а зря. Аванс, гаденыши, взяли немаленький. Заметьте, казенных денег. Стоя у распахнутой настежь решетчатой дверцы шахты, за которой темнела многометровая глубина вертикального провала, следователь, а тогда еще младший инспектор, до боли сжал кулаки. В голове пульсировала одна мысль: «Развели, как неопытного стажера. Поди попробуй найди их в запутанном лабиринте тоннелей. Затаились в темноте и хихикают над ними, втихаря потешаясь. Чтоб им провалиться!»
Профессиональная гордость была уязвлена. Младшего инспектора Федотова душила детская обида. Горечь поражения выплеснулась громким ругательством. Эхо, живущее в широкой трубе шахты, весело отозвалось, и из черной овальной дыры донеслось: «Ля! Ля-а!.. Ля-а-а!..» Плюнув от избытка чувств в темноту, горе-сыщик отправился в отдел писать отчет и готовиться к ежемесячным вычетам из зарплаты. О летнем отпуске на берегу ласкового моря можно было забыть…
В наказание за бездарный провал операции младшего инспектора перевели с оперативной работы в спецотдел. Не хватает сноровки ловить каэсэсовцев, займись профилактикой в среде потенциальных правонарушителей.
На следующий день десяток свидетелей обеспечили Олегу и Алексею непоколебимое алиби. Каэсэсовцы в один голос подтвердили, что они в этот день и как раз в это время обедали в служебной столовой. Сотрудники Службы были из разных отделов, но круговую поруку никто не собирался нарушать. Каэсэсовское братство стояло выше закона и, тем более, — службы собственной безопасности. Сделать подлянку синим мундирам считалось хорошим тоном в среде каэсэсовцев…
Вторым в кабинет следователя вошел Бормотов. Алеша справедливо опасался, что его попытаются использовать не по назначению, а в качестве громоотвода или козла отпущения за то, что тоже был не в ладах с Плевком и хуже того — дружил с Олегом.
Но ни тем, ни другим лифтер становиться категорически не желал. Он привычно сделал оловянные глаза и начал играть роль услужливого болвана, готового во всем сотрудничать со следствием. Любой вопрос он переспрашивал одной и той же фразой: «В смысле?» В лучшем случае отвечал невпопад: «да» или «нет». Посторонний человек справедливо решил бы, что ай-кью у Бормотова ниже железного табурета, привинченного к полу, на котором тот сидел. Но бывший младший, а теперь старший инспектор справедливо не считал себя посторонним. Он уже имел печальный опыт общения с каэсэсовцем.
— Что за чушь вы несете? — тоскливо вопрошал старший инспектор.
— В смысле? — пучил глаза Алексей. Для разнообразия он периодически сводил их к переносице.
— Отвечайте на конкретно поставленный вопрос.
— Да, да, нет, да, — четко отбарабанил Бормотов с мудрой улыбкой имбецила на лице.
Иногда он замолкал, закатывая глаза к потолку, чтобы потом разродиться очередным: «В смысле?» Менялась лишь интонация и тембр голоса, но никакой ясности это не прибавляло.
Старшему инспектору по службе было положено хранить спокойствие. Но уже через полчаса хваленая выдержка профессионала дала трещину. Федотов жахнул рукой по столешнице. С сухим треском сломалась ручка, зажатая в кулаке. Вторая за сегодняшний день.
Следователь больше не шипел, он сорвался, заорав на Бормотова, который преданно улыбался ему в лицо: «Хватит тупить! Пошел вон отсюда!» — и повелительным жестом указал на дверь.
Лицо Алексея приобрело нормальное выражение. Он на глазах превращался в дееспособного человека. Лифтер ужом выскользнул в коридор, не забыв мстительно хлопнуть дверью. Последнее слово осталось за ним.
Следователь достал из стола очередную ручку и пробурчал вслед Алексею: «Надо бы с вами пожестче разбираться. Пожестче!» В последнее время у него стало входить в привычку разговаривать с закрытой дверью.
Как будто специально, но события в жизни Олега, выпавшие на его долю в октябре, явно не радовали. Загадочная и непонятная смерть Плевка, последующие беседы в спецотделе. К чести следователя, вешать на Шаржукова всех собак он не собирался, а круг недоброжелателей у Плевка был слишком широк. При жизни тот мало с кем ладил и даже после своей кончины сумел многим испортить настроение. Безопасники долго и нудно мотали нервы не только двум лифтерам, но и другим каэсэсовцам похожими вопросами: «Что делали?», «Где были в тот день?», «Как относились к безвременно почившему?» Шаржуков в разговорах лишь пожимал плечами и отвечал односложно, стараясь не ляпнуть чего-нибудь лишнего. Загвоздка у дознавателей заключалась еще в одном. Точное время кончины Плевка установить было трудно. На труп наткнулись, когда он пролежал в одном из многочисленных закоулков много дней. Требовать поминутного алиби в течение недели у каэсэсовцев, бывших с покойным в плохих отношениях, было делом бессмысленным и муторным. Обе стороны, следователи и допрашиваемые, это прекрасно понимали.
В журнале записи нарядов у Плевка не числилась разнарядка в тот район города, где нашли его обезображенное тело. Вывод лежал на поверхности: каэсэсовец был на халтуре. Что или кого он искал, осталось невыясненным. На трупе отсутствовал форменный комбинезон, а стандартный набор амуниции был аккуратно сложен у стены. Больше ничего. Кто это сделал, зачем сняли форму с тела? Зачем? Почему? Вопросов больше, чем ответов. Дело о смерти сотрудника Службы еще не было закрыто, но мало кто сомневался, что тоненькая пластиковая папка уголовного дела по факту насильственной смерти с несколькими фотографиями трупа, листами протоколов допросов подозреваемых и осмотра места преступления рано или поздно окажется в архиве. Скорее раньше, чем позже.
Невозмутимый Шаржуков и взъерошенный Бормотов шли по коридору главного здания Службы. Лешина личина идиотика быстро спала с лица, с таким трудом сдерживаемые на допросе эмоции требовали выхода. Он яростно жестикулировал и, как заводной, повторял одно и то же:
— Чудом ушли! Чудом! Слышь, Олежек, чего молчишь. Ведь чудом ушли! А? Чудом.
Похоже, его слегка подзаклинило. За друзьями числилось немало грешков, мелких и не очень.
— Из тебя в прошлом вышел бы хороший семафорщик. Цены тебе на корабле не было, — непрошибаемый Олег к посещению следователя отнесся философски. — Хватит махать, уже перед глазами рябит. В этот раз мы не при делах. Ничего следователь на нас не повесит. Мы ему не по зубам… руки коротки.
— Это ты его грохнул? — неожиданно спросил Алексей. — Только честно. Я — могила! — Бормотов сложил большой и указательный пальцы вместе и сделал жест, будто застегивает рот на «молнию». — Ну ты крут! Но, по-моему, это перебор даже для тебя.
— Я тебе сейчас по башке грохну! — Олег на всякий случай оглянулся. Никто не слышит Алешкин треп. Второй раз общаться с дознавателем не хотелось. — Клянусь, не я!
— Чем клянешься? Ну-ка, ну-ка!
— Самым дорогим на свете, клянусь… — Шаржуков выдержал паузу и мстительно добавил: — Твоим здоровьем, трепло!
Леша замолк на полуслове. Было видно, что такая клятва ему не по душе. Он хотел что-то сказать, но вдруг схватился за сердце обеими руками.
— Ну ты и зараза, — только и успел произнести Бормотов. Он закатил глаза, захрипел… Алексей прислонился к стене и уже собрался картинно сползти на пол. Надо наглядно показать другу, что есть вещи, которыми шутить не стоит.
Но тут его агонию прервали на пике кульминации. Сердечко у лифтера «прихватило» неподалеку от зала Славы. Из-за неплотно закрытой двери донесся слаженный гром мужских голосов, вещавший от первого лица:
— Я клянусь быть честным, храбрым, дисциплинированным и бдительным сотрудником Коммунальной Службы Спасения, выказывать вышестоящим начальникам беспрекословное повиновение, исполнять приказы со всей решительностью и всегда строго хранить служебные тайны, которые мне доверены.
Я клянусь сознательно осваивать новые знания, всегда поддерживать честь нашей Службы. Если потребуется, я клянусь не пощадить ни своей крови, ни своей жизни ради общего блага и во имя долга. Настоящим клянусь своей честью, что в мире и в час испытаний, на земле, под землей, на море и в небе, всегда и везде я буду честно служить. Я буду подчиняться установленным правилам и своим начальникам. Я буду дорожить честью Службы больше, чем собственным существованием. Я буду повсюду и в любых условиях. Я до последних сил буду выполнять то задание, которое поручено. Я обещаю вести себя честно и открыто. Я буду держаться ровно с моими товарищами и всегда и во всем им помогать. Я никогда не преступлю свой служебный долг, будь то из-за родственных связей, по дружбе, зависти, из-за вражды или по любой другой причине. Если же меня поставят на руководящую должность, я обязуюсь быть справедливым по отношению к подчиненным, заботиться об их благополучии, быть их советчиком и руководителем, а также буду стремиться к тому, чтобы быть для них вдохновляющим примером. Я буду исполнять все это, следуя своей чести и совести. И да обрушится на меня самое ужасное наказание Службы и презрение товарищей, если я нарушу свою торжественную клятву! Я принимаю на себя эти обязательства свободно, понимаю их буквально и не имею цели их нарушить. Я хорошо и добросовестно буду исполнять обязанности, налагаемые на меня. Клянусь предавать своих мертвых земле. Смерть не властна надо мной. Мое тело — тлен. Душа моя вечна. Да поможет мне Бог! Я приношу эту священную клятву перед лицом товарищей. Я готов как настоящий каэсэсовец в любое время положить свою жизнь за принесенную клятву. Клянусь!
Слова присяги доносились в коридор то тише, то громче. Гром голосов накатывал волнами, становясь все мощнее. Последнее слово присяги-клятвы кандидаты в каэсэсовцы, а теперь уже полноправные сотрудники Службы дружно произнесли на выдохе. После этого слаженный грохот мощных голосов смолк. Порхающее эхо отразило последнее слово от высоких стен конференц-зала и рикошетом ворвалось в коридор из-за неплотно прикрытой двери: «Клянусь! Кля-я-нусь!..»
Шаржуков уперся взглядом в проем и громким шепотом продолжил за эхом:
— Клянусь!
— Ты веришь в совпадение? — Алексей облизнул враз пересохшие губы. Слова текста присяги вызывали ощущение колоссальной мощи, всколыхнув в душах прожженных циников давно позабытые чувства. Он передумал сползать на пол с закрытыми глазами, вопросительно глядя на друга. — Так веришь или нет?
— А сам-то как думаешь? — Олег никогда не любил людей, отвечающих вопросом на вопрос, но сейчас ничего более умного в голову не приходило.
Внезапно занедужившему каэсэсовцу стремительно полегчало. Из-за дверей донесся монотонный визгливый фальцет, многократно усиленный динамиками. Разительный контраст голосов неприятно резанул по ушам.
Из зала продолжало доноситься раздражающее «бу-бу-бу». Лифтеры переглянулись. Ошибиться было невозможно. На приведение к присяге молодого пополнения каэсэсовцев всегда должен присутствовать кто-то из руководства Службы. Нормальные люди всеми правдами и неправдами старались отвертеться от участия в торжественном мероприятии, давно превратившемся для ветеранов в занудную рутину. В таких делах был незаменим один человек — заместитель начальника КСС по воспитательной работе с личным составом старший инспектор Шишканов. Он расцветал на таких торжествах, чувствуя свою значимость и незаменимость. Всегда приятно сознавать, что ты нужен, особенно когда ничего не умеешь делать, а только громко и складно талдычить одно и то же, взгромоздившись на трибуну. Шишканов не пропускал ни одного приведения к присяге. Когда еще можно поучить уму-разуму молодежь, которая быстро заматереет, и тогда уже появится шанс нарваться на грубость.
Не сговариваясь, лифтеры подошли к дверям. Если среди молодежи есть пополнение, то сегодня они будут по старому обычаю проставляться в отделах, куда их распределят кадровики. В воздухе на глазах стал материализовываться призрак дармовых посиделок в «Хоттабыче». Приятели были атеистами, но любую халяву считали даром богов, от которого не смели отказываться.
Друзья заглянули в щелочку между створок. Прямо напротив входа красовался в полстены официальный герб Коммунальной Службы Спасения, вышитый золотом щит со скрещенными стрелами на фиолетовом полотнище штандарта. По старой традиции на стенах зала Славы висели портреты в полный рост всех начальников, начиная с основателя и первого патрона Службы. Картины были заключены в рамы с резным орнаментом в виде дубовых листьев. Традиция неукоснительно соблюдалась. Пока висели всего три холста, но места на стене предусмотрительно оставили на несколько десятилетий вперед. В стеклянных витринах разложены трофеи и чучела мутантов, которых каэсэсовцы прикончили во время несения дежурств, зачастую с немалым риском для жизни. Под всеми экспонатами прикреплены металлические пластинки с выгравированной информацией о том, где и как были добыты трофеи. Каждый прозрачный пенал-гробик повествовал о суровых буднях коммунальщиков.
Ничего лишнего в интерьере зала не было. Все подчеркнуто по-спартански аскетично и функционально. Слева и справа от сцены на стенах висели пластины из темно-серого мрамора с выбитыми на них фамилиями каэсэсовцев, погибших во время выполнения задания. Людям всегда нужны герои, на которых они будут равняться.
Когда первый раз попадаешь в зал Славы, то окунаешься в атмосферу гордости за Коммунальную Службу Спасения.
Главный воспитатель ораторствовал с трибуны, где неподвижными изваяниями застыли две шеренги новоиспеченных каэсэсовцев, внимающих каждому его слову.
С затуманившимся взглядом Шишканов вещал:
— Мощь Коммунальной Службы Спасения и безопасность горожан являются личным вкладом каждого каэсэсовца и свидетельством нашей общей готовности взаимодействовать ради решения тех специфических задач, которые на нас возложены. Значимость вашего будущего вклада в поддержание спокойствия сограждан всеми знаниями и навыками, которые вы приобрели в период пребывания в учебном центре, и ваша воля достичь поставленных перед собой целей неоценимы. Мы должны сознательно и не щадя своих сил решать стоящие перед нами задачи и соблюдать установленный порядок, помноженный…
Что еще хотел знаток человеческих душ умножить или сложить, осталось за кадром.
— Фальшивит, — покривился Олег. Он обладал тонким музыкальным слухом, над развитием которого в босоногом детстве славно потрудилась его бабушка.
— Я бы даже сказал, немного пришептывает, — поддержал друга Бормотов. У него слух напрочь отсутствовал. Но несостоявшийся лингвист интуитивно чувствовал малейшее искажение произношения, незаметное для других людей. — И не обрыдло Шишку клекотать каждый раз одно и то же, — Леша жарко зашептал другу в затылок.
Он неосторожно надавил на створку двери, не рассчитав сил. Дверь распахнулась настежь, оглушительно хлопнув о стену, и друзья ввалились в зал. Атмосфера торжественной обстановки мгновенно смазалась и исчезла.
Воспитатель, ответственный за высокий моральный дух, запнулся и сбился с мысли. Он обвел тяжелым взглядом зал.
— Дорогие коллеги! Друзья… — спохватившись, Шишканов глянул в сторону друзей, замерших в дверном проеме. — А вас, мои тупоголовые подчиненные, я попрошу закрыть дверь с той стороны.
— Вместо оскорблений лучше бы поощрили как-нибудь или чем-нибудь, — оскорбился Бормотов, пятясь в коридор. — У нас, между прочим, лучшие показатели в отделе за прошлый месяц.
— Как-нибудь, чем-нибудь, — передразнил лифтера главный воспитатель, сорвавшись с официального тона. — А смысл? По итогам года вас обоих… — он обличающе ткнул в их сторону коротким указательным пальцем с обгрызенным ногтем, чтобы ни у кого из присутствующих не возникло сомнений, о ком он говорит, — наградили нарукавными щитами, как особо отличившихся. И где они, я вас спрашиваю?
Особым видом наград в КСС были почетные нарукавные щиты. Они представляли из себя металлопластиковые знаки в форме щита, носившиеся на правом предплечье. Щитами награждались каэсэсовцы, принимавшие участие в операциях, сопряженных с повышенным риском для жизни.
По слухам, эскизы щитов разработал лично начальник Службы Николай Трофимович Колесник. Верхняя поверхность нарукавного наградного знака украшалась гербом города: Георгием Победоносцем, насаживающим на копье извивающегося исполинского змея. Под гербом красовался полуобнаженный мужчина с гипертрофированно раздутыми мышцами и мощным торсом, символизирующий каэсэсовца. На воине был защитный шлем с прибором ночного видения. В одной руке он сжимал меч, в другой — погнутый, искореженный щит, которым защитник прикрывал растрепанную женщину, прижимающую к груди младенца, от пикирующего на них кожекрыла размером с птеродактиля-переростка. Пропорции были искажены для придания большей экспрессии. По краю щита проходила выступающая кромка из тисненых лавровых листьев. Наградной щит крепился на рукав с помощью четырех плоских отгибающихся штырьков и полимерной пластины с отверстиями.