— Пусти его! — взвизгнул Уго.
— Не надо! — попробовал вмешаться Арнау.
Но Уго изловчился и пнул солдата так, что тот оступился и упал.
— За что вы его бьете? — Мальчик был в ярости, он искал поддержки у барселонцев, взирающих на сцену, но горожане предусмотрительно держались на расстоянии. — Неужели вы такое допустите? — выкрикнул Уго, наскакивая на второго солдата.
— Уго… — Арнау пытался его угомонить.
— Не надо, мальчик… — послышалось из толпы.
Призывы повисли в воздухе. Солдат, стоявший за спиной Уго, плашмя ударил его мечом по спине. Мальчик полетел на землю, к другому солдату, который встретил его пинком в живот.
— Он совсем еще ребенок! — не выдержала женщина в задних рядах. — Вот она, доблесть войск короля Хуана!
Один из солдат хотел разобраться и с нею, но офицер его удержал и приказал вести Арнау к эшафоту; старик успел оглянуться и увидел, как женщина опустилась на колени возле Уго; тот, избитый, лежал на земле, прижимая обе руки к животу. Мальчик стонал сдавленно и глухо, лицо его искривилось от боли.
— Арнау Эстаньол! — возгласил рыцарь в красном с золотом наряде, как только офицер вытолкнул старика на помост. — Предатель королевства!
Два городских советника подошли ближе, чтобы выяснить, за что задержали Эстаньола, известного и любимого всей Барселоной, но застыли, услышав такое обвинение. Горожане, начавшие было расходиться, остановились и снова смотрели на эшафот.
— Кто это сказал? — смело выкрикнул член Совета Ста, немолодой красильщик, очень пузатый и немыслимо наглый.
Советники, знатные горожане и купцы осудили дерзость красильщика суровыми взглядами. Только что на глазах у всех обезглавили двух видных сподвижников покойного короля, и не было для этого иной причины, кроме мести; королеву Сибиллу пытали без законных оснований; другие соратники Педро Церемонного и его придворные находились под судом, и жизнь их зависела от прихоти больного монарха, возомнившего, будто его околдовали; а сейчас зарвавшийся красильщик посмел оспаривать действия новых слуг правосудия.
Ответ не заставил себя ждать.
— Это сказал король Хуан! — ответил вельможа в красном. — И от его имени это говорю я, Женис Пуч, граф де Наварклес, Первый капитан королевского войска!
Красильщик втянул толстую голову в плечи.
— Арнау Эстаньол! — повторил Пуч. — Грабитель и ростовщик! Еретик, скрывшийся от святой инквизиции! Предатель короля! Предатель Каталонии!
Ненависть, прозвучавшая в этих обвинениях, снова заставила горожан отшатнуться от помоста. Да как такое возможно? Граф не имеет права чинить такой произвол.
— Приговариваю тебя к казни через отсечение головы! Все твое имущество конфискуется!
По толпе прокатился негодующий ропот. Граф де Наварклес приказал солдатам обнажить мечи.
— Сукин сын! — Уго снова оказался на ничейной земле, между солдатами и горожанами. — Паршивый пес!
К выкрикам Уго внезапно добавился тонкий пронзительный визг. Какая-то женщина локтями прокладывала себе дорогу к помосту. Это была Мар — значит кто-то успел ее предупредить.
— Взять ее! — приказал офицер.
Только в этот момент, увидев, что его жена лягается, вопит и вырывается из рук солдат, Арнау попытался оказать сопротивление страже. Женис Пуч сам ударил старика по лицу — наотмашь, походя, будто наказывал скотину, и повалил его с ног.
В ряду вельмож на помосте раздались смешки.
— Сволочь! — Теперь Уго смотрел на старуху, которая беззубой слюнявой улыбкой приветствовала падение Арнау на дощатый настил.
— Заткните этого безумного мальчишку! — приказал Женис.
Исполнить приказ было не так-то просто: Уго, считая старуху в портшезе главной виновницей происходящего с Арнау, продолжал ее поносить:
— Стерва! Уродина! Мерзостный мешок с костями!
— Да как ты смеешь?
Знатный юнец, едва ли достигший двадцати лет, светловолосый, хорошо сложенный, в синей котте дамасского шелка с меховой оторочкой, в лосинах тонкой кожи и туфлях с серебряными пряжками, в коротком плаще и с мечом на поясе, отделился от группы рыцарей. Но, приближаясь к Уго, он даже не коснулся рукояти меча, а просто подал едва заметный знак. На мальчика сразу же набросились двое: слуга и солдат, и исколошматили его палками.
— На колени! — велел юный вельможа.
Слуга схватил поверженного Уго за волосы и поставил на колени, задрав ему голову. Лицо мальчика было залито кровью.
— Проси прощения, — приказал вельможа.
За багровой пеленой перед почти ослепшими глазами Уго смутно различил стоящего на помосте Арнау. Старик призывает его не сдаваться? Уго сплюнул слюну пополам с кровью.
Юноша схватился за рукоять меча.
— Довольно.
Маргарида Пуч сумела выговорить свой короткий приказ. Граф де Наварклес понял, что имеет в виду его тетушка. Какой-то сопляк-оборванец не должен испортить удовольствие от мести, осуществить которую им предоставил счастливый случай. А если из-за этого мальчишки барселонцы поднимут мятеж? Арнау — знатный горожанин; его следует казнить незамедлительно. Если вмешаются городские советники, все может пойти прахом, а граф столько лет дожидался этого момента! Его совсем не заботило, что потом скажет король: он как-нибудь найдет убедительное объяснение.
— Отпустите его! — приказал граф. — Ты что, не слышал? — пригрозил он своему племяннику, который уже вытащил до середины меч из ножен.
— В следующий раз тебе так не повезет, слово Рожера Пуча, — пообещал юнец и картинно разжал пальцы: меч скользнул в ножны.
Как только Рожер вернулся на свое место, двое бастайшей поспешили поднять мальчика с земли. Они хотели унести его прочь, но Уго не давался.
— Арнау, — пробормотал он чуть слышно.
Бастайши поняли и поставили его в первом ряду, поддерживая под мышки. Но Уго ничего не увидел. Ему не удалось ни открыть глаза, ни стереть текущую по лицу кровь — но он почувствовал все отчетливее, чем если бы видел собственными глазами. Уго слышал свист топора и тупой удар по плахе, как будто старческая шея Арнау была всего лишь шелковой ниточкой на пути лезвия. Потом Уго услышал тишину и ощутил ноздрями смесь человеческого страха и соленого морского воздуха. Он почувствовал, как дрожат руки бастайшей, услышал их сдавленное дыхание. А потом небо разорвалось от крика Мар, и сознание Уго затуманилось — это было почти приятное ощущение, заглушавшее боль. И Уго перестал противиться этому мареву.
Улыбка на круглом лице Жоана Наварро совсем не ослабила боли, которая вернулась к Уго вместе с сознанием. Он шевельнул рукой и услышал жалобный стон — будто кто-то другой его испустил.
— Тебе нельзя двигаться, — предупредил Жоан. — Несколько дней тебе придется несладко, хотя, по словам еврея, переломов нет. Повезло твоим косточкам.
Уго постепенно осознавал, что с ним: туго забинтованная нога, рука на перевязи. И еще одна повязка, через лицо, закрывает правый глаз. Потом он вспомнил эшафот и казни…
— Мисер?..
Горло, пересохшее и пылающее, не дало продолжать.
Жоан поднес ко рту Уго стакан и попытался осторожно влить воду. Осторожно не получилось: управляющий слишком нервничал, понимая, что сейчас придется объяснять, что сталось с его другом.
— Мисер Арнау? — снова спросил Уго сквозь кашель.
Жоан ничего не ответил. Он только погладил мальчика по взъерошенным волосам, а тот отказывался от воды, стиснув губы, хотя дрожащий подбородок выдавал боль утраты, которая соединилась с болью от ран.
Уго бывал в этом доме лишь однажды: в первый день работы на верфи, когда Арнау пришел вместе с ним и представил своего подопечного Жоану Наварро. Уго узнал жилище. Оно было закреплено за управляющим, тот был обязан здесь ночевать, однако на самом деле здесь проживал его помощник Наварро, а сам управляющий купил себе хороший дом возле площади Сант-Жауме. Несмотря на грандиозные размеры верфи, домик был скромный, двухэтажный, как и все соседние лавки и склады, с двумя спальными комнатами и одним помещением, совмещавшим в себе столовую и кухню. Здесь вполне хватало места для Жоана с супругой и двух дочерей-подростков, а еще были две собаки, которых семья по ночам выпускала наружу охранять верфь.
Уго поместили в углу столовой, на койке, которую сколотили для него плотники с верфей, положив сверху соломенный тюфяк. В течение долгих дней вынужденного бездействия Уго часто видел дочерей Наварро — двух красивых девчушек, которые весело носились по дому, но никогда не приближались к его углу. После того как раненый несколько раз подсмотрел, как они шушукаются, искоса поглядывая в его сторону, он подумал: уж не запретили ли девчонкам к нему подходить? Ухаживала за мальчиком их мать, жена Наварро, — в те редкие минуты, когда могла уделить внимание болящему.
А Уго между тем не имел иных занятий, кроме как гладить по голове двух псов, которые неотступно дежурили возле него. Как только мальчик переставал шевелить рукой и крепко сжимал зубы, вновь и вновь борясь с чувством вины, один или другой тотчас упирался лбом в койку и принимался скулить, словно желая разделить его страдания. «Зачем я позвал мисера Арнау, когда стоял возле эшафота? — корил себя Уго. — Если бы не я, он остался бы жив». Печали его утихали, только когда какой-нибудь из псов норовил лизнуть его в лицо. Они давно друг друга знали, мальчик и собаки. К матушке и мисеру Арнау Уго привык бегать днем, после работы, но ему пришлось побороть страх и подружиться с собаками, чтобы по ночам перелезать через забор, окружавший двор верфи, когда он намеревался через всю Барселону добраться до монастыря Жункерес, чтобы увидеться с сестрой. Ради этой цели Уго жертвовал частью своего рациона и так, от кусочка к кусочку, постепенно завоевал симпатии собак, а потом сумел заменить еду на ласку и игры. Новые друзья ни разу его не выдали.